?

Log in

No account? Create an account
Это тоже я

lomonosov

Дмитрий Б. Ломоносов


Entries by category: россия

Стройбат.
Это тоже я
lomonosov

В обширной мемуарной литературе мне не встречались воспоминания бывших солдат строительных войск первых

послевоенных лет. Поэтому мои представления о военно-строительных батальонах основываются на опыте двухлетнего пребывания в трех стройбатах, дислоцированных в Закавказье. Рядовой состав в этих трех батальонах был полностью из бывших военнопленных.

***

Итак, знакомая с 1942 года станция Баладжары, вблизи Баку (http://ldb1.narod.ru/simple35.html)

Эшелон загнали в тупик, где пришлось ожидать несколько дней. Наконец, раздалась команда « Выходи строиться!»

Построились вдоль состава. Командир зачитал приказ, из которого следовало, что мы зачислены в состав 91-го Отдельного Дорожно-строительного батальона. Следует забрать свои вещи и садиться грузовики, ожидающие нас на дороге, прилегающей к железнодорожным путям.

Разместились в грузовиках и несколько часов ехали по горным дорогам, миновали древнюю столицу Азербайджана Шемаху, разрушенную недавним землетрясением, пока не прибыли на место назначения: горное селение Ахсу, неподалеку от города Кюрдамир, в расположение 91-го Отдельного Дорожно-Строительного батальона.

Так началась моя служба в строительных войсках.

Здесь я наконец-то избавился от проклятой полунемецкой одежды и, после санобработки переоделся в изрядно заношенную и местами залатанную форму «ХБ БУ» (хлопчато-бумажную бывшую в употреблении), бушлат и растоптанные ботинки с обмотками.

После бани и обмундировки нас построили и стали распределять по взводам и ротам. Спросили: «Есть кто-нибудь умеющий чертить?»

Я поднял руку и был определен в качестве писаря в штаб батальона.

Батальон трудился на строительстве гудронированной   дороги Акстафа-Баку, прокладываемой в горах. Много было американской дорожно-строительной техники – автотранспорт, автогрейдеры, гудронаторы, бульдозеры, катки пр. Однако много было тяжелых ручных, в основном, земляных работ, для чего потребовались наши неразборчивые руки.

Но мне была предоставлена легкая работа. Я сидел в штабе, выполняя различные поручения его офицеров, участвовал в составлении отчетов, чертил схемы производства работ и был в роли «мальчика на побегушках», доставляя записки и указания командирам рот и взводов. Это было мне настолько не по душе, что я подумывал о переходе в рабочий взвод. Лопата меня не страшила: на фронте я перелопатил горы земли, копая окопы и стрелковые ячейки, блиндажи и землянки.

К весне на участке дороги работы были завершены, и батальон перебазировался в Баку на окраину «черного города» в здание бывшей школы. Не знаю, как теперь, но тогда европейски застроенные центр и жилые кварталы назывались Белым городом, а промышленные окраины, наверное, за грязь и повсеместно встречающиеся лужи с пятнами мазута – Черным городом.

Здесь мы находились несколько дней, занимаясь только лишь строевой подготовкой. Запомнилось только одно «приключение»: поблизости был кинотеатр, и я, не получив разрешения, отправился туда смотреть уже виденный ранее фильм «Цирк», уж очень хотелось посмотреть кино впервые после освобождения из плена. Опоздал к вечерней поверке и был наказан тремя сутками гаупт-вахты.

Чем-то заслужив неприязнь комбата, солдафона и бывшего боксера, я был отправлен им писарем в автороту 93-го Отдельного Дорожно-строительного батальона.

Как-то на утренней поверке спросили: «Есть ли электросварщики?» Я, полагаясь на полученные в техникуме при производственной практике начальные навыки электросварки, выкрикнул: «Есть!».

***

Сальяны

В тот же день меня и еще двух сварщиков украинцев Жука и Зарубицкого посадили в кузов студебеккера и отправили в дальний путь в город Сальяны в связи с переводом в 97 Отдельный Мостостроительный батальон. Здесь завершалось строительство автодорожного моста через реку Куру. Солдаты-строители жили в длинных землянках, а нам разрешили, как специалистам, поселиться в отдельной землянке на троих.

Жизнь в батальоне была нелегкой. Помимо ежедневного труда на стройке, полагались строевая подготовка, политзанятия, изучение уставов, изучение и чистка оружия, сборка и разборка винтовки (что я мог делать вслепую), периодически - наряды и караульная служба.

Мои профессиональные познания, полученные в техникуме на практических занятиях, были весьма условными. Я понятия не имел о видах сварочных швов горизонтальных, вертикальных и, тем более, потолочных. Не умел сваривать «внахлестку», подбирать электроды и тип флюса. Все это пришлось осваивать в процессе работы «методом проб и ошибок». С тех пор считаю такой метод обучения самым эффективным.

Сначала работал в мастерской, приваривая к отрезкам труб, предназначенным для стоек перил моста, закладные детали, затем - непосредственно на стройке моста.

Особенно   запомнились работы по сварке перил, когда, сидя верхом на доске, перекинутой через пролет между консолями балок на высоте 18 метров от поверхности воды, на которой, к тому же, стоят баржи с балластом. Сначала было страшновато, потом привык. Тяжело приходилось в ночные смены, когда в темноте глазами «натыкаешься» на вспышки сварочной дуги соседа ... К концу смены глаза будто засыпаны песком, болят и зудят.

Освоившись, начал переписку. Стал получать письма от мамы (ее адрес – станция Чаны Новосибирской области, далее № почтового ящика), от Калерии (подруги мамы по царской ссылке), от Марии Викторовны Нестеровой-Рогожкиной и     Ольги, - моей ровесницы и «молочной» сестры, которая к тому времени была уже на третьем курсе Химико-технологического института.

Нюра

В 1937 году после ареста мамы меня забрала к себе родная сестра отца Софья Яковлевна Файкина в Ростов-на-Дону.

Вместе с ней и ее мужем Леонтием Михайловичем жили их дочь Нюра с мужем и только что родившейся дочкой Галей.

Летом 1942 года Нюра с дочкой уехала к мужу, тогда служившему в Красной Армии где-то на Урале, а Софья Яковлевна и Леонтий Михайлович погибли во время оккупации Ростова.

Так что у меня и мамы, отбывавшей срок в одном из островков Гулага, кроме Нюры нет родственников и нет места жительства.

Мне сообщили, что Нюра – в Иркутске у дальней родственницы отца тети Раи, разошлась с мужем и учительствует. Написал тете Рае, просил передать Нюре мое письмо. Оказалось, что она уехала в Черемхово, где устроилась при школе вместе с дочерью Галиной. Тете Рае она, якобы, передала, что рада моему появлению.

Я написал ей по полученному адресу, но ответа не последовало.

После нескольких оставшихся без ответа писем, отправил письмо «с уведомлением о вручении». Вскоре получил прилагавшийся к письму листок, на котором стояла Нюрина собственноручная подпись.

Я понял, что дальнейшие попытки переписываться с нею бесполезны: она не хочет восстанавливать со мною связь. Я был удручен: оказалось теперь, что у меня-солдата и у мамы-заключенной никого нет, и после её освобождения и моей    демобилизации нам некуда будет хотя бы временно «приткнуться».

И вот, уже в 1954 году она разыскала меня через адресный стол и в письме просила встретить на вокзале Галину, уже закончившую школу и направлявшуюся в Москву для поступления в институт. Это неожиданное поручение создавало мне неразрешимую проблему: у меня не было собственного жилья, и я скитался от одного арендуемого угла к другому. Тем не менее, я встретил ее на Ярославском вокзале, узнал в толпе пассажиров и встречающих, хотя видел в последний раз, когда ей было лишь пять лет.

В это время, пользуясь летней теплой погодой, я жил на чердаке одноэтажного деревянного дома в городе Бабушкин (станция Лосиноостровская), не входившем тогда в состав Москвы, в котором маленькую комнату имела Мария Викторовна. Там же на чердаке я временно пристроил и Галину.

Нюра, помимо меня известила о приезде Галины Марию Карповну Калинину – соратницу мамы по царской ссылке под Канском Енисейской губернии, которая была уже на пенсии, и просила ее принять участие в устройстве дочери. Я привез Галину к ней.

Оказалось, что соседка Калининой готова сдать комнату.

Проблема разрешилась. Галя поступила в институт без экзаменов, так как была серебряной медалисткой (окончила школу с серебряной медалью).

С наступлением осени я перебрался в Москву, где снял комнату у Яузского спуска во дворе дома с огромной аркой (Грузинский переулок), такого в Москве больше нет. Как говорили жители дома: «В Москве есть царь-пушка и царь-арка». Дом стоял на крутом косогоре, спускающемся к берегу Яузы, так что входя в дом с подгорной стороны, я оказывался в комнате, выходящей окнами в приямок, расположенный двумя этажами ниже уровня поверхности земли.

Однажды, когда я возвратился с работы, хозяйка квартиры сказала, что днем приходила меня разыскивать женщина, назвавшаяся моей сестрой.

Оказалось – Нюра.

Оставив Черемхово, она приехала в Москву, с надеждой устроиться здесь вместе с дочерью.

Некоторое время она снимала комнату для себя и дочери, затем ей удалось получить направление на работу в качестве учительницы физики в школе в городе Бронницы, где ей предоставили комнату в старом двухэтажном доме дореволюционной постройки с печным отоплением без всяких «удобств».

Я часто посещал ее там, гостил у нее по несколько дней. Когда женился, мы с женой нередко у нее бывали. Летом там было очень неплохо: рядом Москва-река, неподалеку хороший грибной лес.

Она на свою небольшую учительскую зарплату содержала дочь-студентку, арендуя ей в Москве комнату, для чего себе отказывала во всем. Даже зимой не топила печь, спала одетой в промороженном помещении.

Все эти трудные для нее годы наши с ней отношения были вполне родственными. В дальнейшем, когда Галина окончила институт и поступила на работу, она купила себе в жилищно-строительном кооперативе в Раменском (микрорайон города Жуковского) комнату.

Когда у меня родился сын, она приехала в Москву ко мне и закупила для него все необходимое – кроватку, одеяло, белье и пр.

И вдруг, без всякой видимой причины, она решила порвать с моей семьей всякую связь. Только один раз уже незадолго перед смертью (она умерла в 1998 году в возрасте 85 лет) она позвонила мне, спрашивала, что мне известно об Умнове, ее бывшем муже. Я сказал, что ничего не знаю, хотя его телефон мне был известен.

С Галиной, у которой дочь и четверо внуков, до самой ее смерти в 2008 году, мы поддерживали хорошие отношения.

Вспоминая свою жизнь в Ростове в семье Файкиных, я почти уверен, что явные психические отклонения у Нюры проявились не без влияния ее матери Софьи Яковлевны. http://ldb1.narod.ru/simple28.html


Продолжаю...
Это тоже я
lomonosov

               Весьма тяжкое для меня испытание: отлучение от интернета. Почти полтора года беспроводная связь «Билайн интернет дома» исправно работала, хотя и медленно, что не позволяло скачивать большие файлы и письма, таковые содержащие. 4-го июня за два дня до возвращения в Москву, связь прервалась. Оператор службы  техпомощи Билайна объяснил это проблемами в моем компьютере. Возвратившись в Москву, подключился к Билайну – все работало нормально, следовательно, дело не в компьютере, а, как я предполагаю, а в территориальных особенностях места моего дачного пребывания.
          И вот, с 17-го июня я вновь здесь под Талдомом, и связи с интернетом не имею. Пытался найти поблизости компьютерную помощь, но местные эрудиты решить проблему не берутся.

***

Пока же готовлю очередную порцию воспоминаний о былом.

Итак, маршевая команда пересыльного пункта Казани, направляемая в военное училище (куда и в какое – нам не сообщили), размещена в двух теплушках («40 человек или 8 лошадей»), прицепленных к эшелону, движущемуся на запад. Возглавлял команду бравый старшина-нестроевик с потешной фамилией Капусто, еще не получивший новую военную форму с погонами и носивший в петлицах четыре треугольника. Успел уже изрядно повоевать, о чем свидетельствовали три нашивки за ранения и медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Он постоянно держал при себе полевую сумку с нашими документами, не расставаясь с ней даже отправляясь выполнять естественные надобности.
           Перед посадкой в вагоны он, построив нашу команду, после обычной переклички, рапортовал какому-то политработнику штаба о том, что команда готова к посадке в вагоны. Тот произнес речь, которая помимо обычных в те времена штампов («Родина, Партия, Правительство и сам товарищ Сталин проявляют к вам особое доверие… и т.п.») содержала требования к дисциплине во время следования до пункта назначения, наименование которого нам знать не следует. На остановках ни в коем случае не отлучаться от вагонов далее зоны видимости и слышимости. Отставший от поезда будет считаться дезертиром со всеми последствиями.

Несмотря на категорическое запрещение далеко отлучаться от наших вагонов (без документов нас могут задержать комендантские патрули даже в пределах станции, и, чего доброго, посчитать дезертирами), отлучаться все же приходится: ведь туалетов-то в наших теплушках нет!
           Не знаю, по какому правилу и кем  определялась очередность прохождения составов через железнодорожные станции, но наш эшелон в этой очередности, вероятно, занимал одно из последних мест. На каждой станции нас загоняли на какие-то запасные пути, а на разъездах мимо нас проносились идущие в том же направлении поезда с военными грузами.
            В первый же день пути почувствовал недостаток своей экипировки: отсутствие котелка. Ведь гречневая каша-концентрат – окаменевший брикет, который, как сказано на упаковке, необходимо варить 10-15 минут. Ложкой я обзавелся еще в Казани, а вот о котелке не подумал. Первый день еще обходился «сухомяткой» (хлеб, сало, колбаса, селедка), а наутро сварил себе на костерке кашу в котелке, взятом напрокат у одного из спутников, и съел в один присест: отложить часть для последующего употребления было не во что. Это был первый урок приобщения к солдатскому быту: жизненно необходимо иметь при себе ложку, котелок и малую саперную лопатку. Вышел из положения, совершив неблаговидный поступок, авось, простится он мне за истечением срока давности.. 
          В зале ожидания какой-то небольшой станции увидел бак с питьевой водой, к которому на цепочке была прикреплена большая жестяная кружка. Удалось незаметно для окружающих разжать звено цепочки и этот сосуд похитить. До конца пути эта кружка мне служила и котелком, и по своему основному назначению.
          В пути и на остановках коротали время, греясь у бочки-печки, в разговорах, темами которых были рассказы о недавнем мирном быте и последовавших военных испытаниях. Большинство моих спутников были горожане - жители Казани и эвакуированные из разных городов, оккупированных германскими войсками. Обсуждалась и предстоящая нам учеба в военном училище и последующая служба в качестве командиров – младших лейтенантов Красной Армии. Меня особенно волновал вопрос о том, как будут складываться отношения между нами - безусыми мальчишками 18-19 лет и рядовыми и младшими командирами, большая часть которых намного нас старше.

          Наблюдали за проходящими поездами, везущими на запад людское пополнение и военную технику. У останавливающихся составов пытались угадать, куда они направляются, но предусмотрительный старшина категорически запретил расспрашивать об этом: неуместное любопытство могут посчитать подозрительным.           Часто останавливались и санитарные поезда с ранеными: тяжело раненых везли в пассажирских вагонах, переоборудованных под госпитальные, легкораненые ехали в таких же, как наши, теплушках. Иногда из госпитальных вагонов выгружали носилки с умершими в пути.   
          К середине третьего дня пути показались знакомые подмосковные сосновые леса и дачные поселки.
          И вот, наконец, Москва, Казанский вокзал. Здесь я был в последний раз в 1935 году, направляясь с мамой в Анапу. Так давно и так болезненно-памятно это было… Совсем близко, каких-нибудь 15 минут пути (в Лубянском проезде), живет близкая подруга моей мамы по царской ссылке Калерия, возможно, уже вернувшаяся из эвакуации, есть и другие хорошие знакомые по Обществу бывших политкаторжан, где, я был в этом уверен, меня бы встретили, как родного. Но куда же без документов и из-под надзора бдительного старшины?
            Разместились в одном из залов в ожидании распоряжений.
            В столовой одного из зданий, примыкавших к вокзалу, нас накормили неплохим по военному времени обедом, и на втором этаже стали показывать фильм «Тринадцать» о героических событиях времени борьбы с басмачеством.
            Досмотреть фильм не пришлось: раздалась команда «На выход, строиться!». Погрузились в пассажирский вагон пригородного поезда, и через пару часов выгрузились на станции Хлебниково.
            Где-то поблизости от станции (несколько минут пешком) обнаружилась проходная на территорию училища, огражденную высоким забором. Пропустили внутрь и провели в отгороженную решетчатой оградой карантинную зону. Старшина, нас сопровождавший, с превеликим облегчением сдал наш неровный строй пожилому (так нам тогда казалось) лейтенанту -  командиру карантина, отрапортовав по всей форме:
            - Товарищ лейтенант! Маршевая рота (номер не помню) в составе ….. человек из Казани прибыла в ваше распоряжение. Старшина Капусто.
             Лейтенант, откозыряв и приняв у старшины пакет с нашими документами, провел перекличку и обратился к нам с речью, из которой мы, наконец, узнали, что прибыли в Минометно-пулеметное училище. Нам надлежит провести месяц в карантине, и после медицинской комиссии и принятия присяги, мы будем зачислены в курсанты.
             После команды «По порядку номеров рассчитайсь!» нас разбили на два взвода по четыре отделения в каждом и «повзводно» и «поотделенно», после обычной санобработки, разместили в одноэтажном бараке в относительном комфорте – с кроватями, застеленными одеялами и простынями. Команда «Отбой», и мы улеглись спать в ожидании открытия со следующего дня нового этапа нашей жизни.
              В период моей службы в институте, находившемся на Дмитровском шоссе, мне часто приходилось отбывать обычную в те годы повинность: работать на овощной базе. Находилась она на станции Хлебниково. Приезжая туда на пригородной электричке или по шоссе на машине, я осматривался, пытаясь угадать, где находилось Минометно-пулеметное училище, но обнаружить не удалось. Или я напрочь забыл место его размещения, или же оно было ликвидировано, а здания и объекты, находившиеся на его немалой территории, впоследствии были снесены.