?

Log in

No account? Create an account
Это тоже я

lomonosov

Дмитрий Б. Ломоносов


Entries by category: происшествия

Марш смерти. По дороге к Стиксу.
Это тоже я
lomonosov
    Продолжение рассказа о «марше смерти» (так это событие
называется во многих воспоминаниях британских военнопленных)
уже сформировалось в моем сознании, но все никак не мог приступить
к его изложению от мыслеобразов к тексту. Теперь, обращая взгляд
почти на 7 десятков лет назад, с немалым трудом совмещаю действия и
поступки себя тогдашнего с тем, что я представляю собою сейчас.
Только лишь искалеченная тогда тяжелым отморожением стопа, боли в
которой мне часто не дают покоя, свидетельствует о том, что все здесь
рассказываемое действительно происходило, сколь бы невероятным
теперь это не кажется.  

***

Дневник англичанина участника марша Чарльза Редрупа, цитаты
из которого приведены в предыдущем посте, позволил мне
восстановить забытую дату начала пути из лагеря
XX-А в Торуне:
19 января 1945 года. Завершился этот путь, о чем свидетельствует
карточка военнопленного, 9 марта.
      В своих комментариях к дневнику Чарльза я уже рассказывал
о некоторых эпизодах, теперь же – подробнее.
      Дневник начат с 1 января 1945 года, и краткие сведения о днях,
предшествовавших началу похода, позволяют оценить положение
британцев в лагере, принимающих ванну, переписывающихся с родными,
и даже, при соответствующем состоянии здоровья, отправляемых на
родину через посредство Красного Креста, как говорили, через Испанию
и Ирландию. Впрочем, сравнение отношения немецких властей к
военнопленным из разных стран – тема отдельного обсуждения.
       Колонна военнопленных стран-союзников выступила в тот же день,
что и наша, но на несколько часов позже. По-видимому, нас гнали по
разным дорогам, но в одном направлении вплоть до города

Schneidemühle. Далее наш путь проходил в направлении Kohlberg,
Greifswald и далее вблизи балтийского побережья. Союзников же,
вероятно, направили куда-то южнее.

        В предыдущем сообщении я уже рассказал о начале и первых двух
днях пути. Не повторяясь, добавлю лишь, что они запомнились только
тем, что конвоиры старались, сколько можно было добиться от
ослабленных голодом узников, ускорения движения. Вероятно, это
было вызвано близостью наступающих войск Красной армии.
      За эти первые два дня после получения по куску хлеба и баланды в
день отправления нам выдали лишь по небольшой пайке хлеба перед
построением для дальнейшего следования после ночевки в цеху старой
фабрики в Бромберге.

         Сразу замечу, что, судя по запискам Редрупа, британцев кормили
далеко не достаточно для поддержания жизни, но, все же, получше, чем
нас. К тому же, они на первое время имели с собой некоторый запас
продовольствия из пайков Красного Креста и посылок из дома.

***

Еще затемно нас подняли, выгнали из теплого цеха наружу на
морозный воздух, криками и толчками прикладов стали строить по
сотням и по много раз пересчитывать. Я заметил, что снаружи у стен
цеха горели небольшие костерки, вокруг них сидели англичане и пили
подогретый кофе.

        Погнали дальше голодных и невыспавшихся. На дороге, по которой мы шли, работали немецкие минные команды, явно торопились.
Немцы, также голодные и уставшие, свое зло срывали на нас, подгоняя
ругательствами и прикладами винтовок и автоматов.

       Иногда вдруг в голове колонны (я плелся где-то около ее середины)
раздавались автоматные очереди, колонна останавливалась и после
некоторой заминки, двигалась дальше. В стороне от проезжей части
валялись трупы убитых пленных. Оказывается, на пути колонны
оказывалась телега с овощами (турнепс, капуста или кормовая свекла),
ее окружали изголодавшиеся пленные, разгоняли их автоматными
очередями. Передние ряды, успевшие схватить брюкву или турнепс (он
по вкусу напоминает редьку), на ходу очищали ее и ели, бросая под ноги
очистки, которые, сзади идущие, нагибаясь подхватывали и съедали.

Иногда впереди колонны на обочинне дороги оказывался бурт
присыпанной землей картошки или сахарной свеклы. Происходила
свалка: голодные люди бросались к бурту, доставая из продухов их
содержание, конвойные сначала пытались разогнать их прикладами и
пинками, затем, потеряв терпение, очередями из автоматов. Оставив
здесь несколько трупов и раненых, колонна тащилась дальше. У
лежащих раненых оставался один из конвоиров. Через некоторое время
далеко позади слышались ружейные выстрелы или короткая автоматная
очередь, после чего, отставший конвоир, добив раненых, догонял голову
колонны.

      
Так, обычно, шли весь день, иногда останавливаясь на
непродолжительный привал, валились прямо на дорогу, туда, где
стояли. К концу дня останавливались у какой-то деревни, нас
загоняли в огромный сарай, частично заполненный сеном и соломой.
Ни пищи, ни воды не давали. Мы стали добывать подножный корм. В
соломе изредка попадались колоски с невыпавшими при молотьбе
зернами, это было казалось настоящим подарком: если потереть
колос в ладонях, на них останется несколько зерен пшеницы. Еще
потереть - с них слетает полова, разжеванные зерна, это питательная
сладковатая кашица.
       На полу сарая - толстый слой пыли. Зачерпнув рукой и пересыпая
пыль из ладони в ладонь, дуя в образовавшийся ручеек, также
находишь несколько зерен. В слое пыли может найтись и горошина и
более крупная вещь – плод турнепса, морковка или свекла.

Морозная ночь, сено не греет, как в него не зароешься. К утру, не
выспавшиеся и замерзшие, выходим, подгоняемые конвоем на
построение и бесконечное пересчитывание. В сарае конвойные
тщательно прощупывают сено, протыкая его штыками и вилами.
Этот сценарий сохраняется на всем продолжении пути за редкими
исключениями.
       Обессилев без пищи и воды, на дороге остаются лежать те, кто уже
не может идти дальше. Их судьба уже всем, в том числе и им самим,
хорошо известна: позади слышны винтовочные выстрелы или короткие
автоматные очереди и отставший конвоир-палач догоняет колонну. Этот
фатальный конец заставляет, собрав оставшиеся силы, продолжать
плестись дальше.
      На одном из переходов я увидел остатки группы англичан. Куда
делись их огромные рюкзаки, их упитанность и «бравый» вид! В
обвисших уже грязных шинелях, заросшие и совершенно измученные,
они были измождены даже больше, чем мы. Чтобы везти их дальше
немцы ожидали какой-то транспорт.

       Иногда, раз в два-три дня выдавали по куску хлеба размером от 200
до 400 грамм. Обычно его раздавали с подводы, мимо которой
прогоняли «гуськом» по коридору, образованному конвоирами,
обоснованно опасавшимися давки. Обычно хлеб нарезали, не особенно
заботясь о размерах порций, кому-то доставался кусок побольше,
кому-то поменьше, это иногда приводило к конфликтам.
Случилось, что выдали по целой буханке хлеба каждому. Не в силах
сдержаться, я, как и мой напарник Миша, с которым мы шли все время
вместе, съели хлеб в один присест, впервые за много дней почувствовав
ощущение сытости. Но его хватило ненадолго.

      Шатаясь от голода и усталости, удерживаясь на ногах лишь
пониманием того, что упав, уже не удастся подняться, от одного
амбара до другого, где, покопавшись, можно добыть немного
«подножного корма».
      Бывали и удачные дни.
      Осматривая амбар в поисках добычи, мы с Михаилом
натолкнулись в углу на ком странной соломы черного цвета, ломкой
и колючей. Оказалось, вязка то ли гороха, то ли фасоли или какого-то
бобового растения. Пока на обнаружили соседи, мы успели нарвать
несколько пригоршней невыпотрошенных стручков. В этот раз мы
почувствовали себя почти сытыми.

         В другой раз в амбаре оказались вороха только что перед нашим
прибытием нарубленных веток ивняка. Если содрать с ветки кожицу,
обнаруживается белая древесина, покрытая тонким слоем сладковатой
слизи. Она вполне съедобна, хотя ее так мало, что насытиться
невозможно.  
       Как-то сарай, в котором нас разместили, оказался по соседству
с загоном для овец. Нашлись смельчаки, разобравшие перегородку,
отделяющую сарай от загона с овцами. В течение ночи несколько овец
были растерзаны, и, я не помню, как это было организовано, но по
куску мяса досталось, кажется всем. Мясо жрали сырым, набили,
сколько можно в вещмешки. Сырое мясо не жуется, его валяешь во рту,
глотая выделившуюся слюну, пропитанную мясным соком, и не
разжёванными оторванные куски и волокна. Немцы наутро не стали
за это никого наказывать, считая, вероятно, что подкормившиеся
таким образом их подопечные дальше пойдут живее.

о       При крайне малом количестве грубой сухой пищи и полном отсутствии
жидкой, кишечник реагировал сокращением позывов к дефекации. По
три-четыре дня не ощущая потребности в естественных надобностях,
почти всех стал мучить тяжелейший запор. Несмотря на мучительные
потуги, окаменевший конец застревал в проходе и не давал завершиться
действию. Приходилось прибегать к искусственному расковыриванию.
       У меня была самодельная алюминиевая ложка, изготовленная еще в
Коврове из расплавленного куска алюминиевого кабеля, по форме
напоминавшая деревянную, с круглой слегка заостренной на конце
ручкой. Нащупав анальное отверстие, я концом ручки ложки, как буром
расковыривал закаменевший кусок фекалия и с мучительными потугами
выдавливал его с кровью, жестоко травмируя проход. В течение 15-20
лет после войны меня все еще мучили приступы жестокого геморроя.
Некоторые из нас пользовались в этих случаях помощью товарищей,
помогая друг другу.

      Колонна постепенно уменьшалась: кто-то остался лежать и был
расстрелян, кому-то удалось сбежать. Были бы силы, это можно было
бы сделать легко. Утомившиеся немцы не в состоянии были обеспечить
надежную охрану и, тем более – погоню за беглецами..

       Не знаю, когда было легче, ночью, замерзая от холода и трясясь в
ознобе, пытаясь растирать замерзающие ноги, обернутые в тряпки из
ткани, сотканной из бумажных нитей, или днем, шатаясь от усталости,
бессилия и одуряющего чувства голода.

      Ко всему прочему - стали мучить вши, высасывающие последние
остатки крови. Бороться с ними было бесполезно. Они покрывали не
только одежду и поросшие волосами части тела, но ползали по лицу,
поверх одежды, висели на бровях.

       Проходили через маленькие немецкие городки, большие города
оставались в стороне. Их названия читались на дорожных указателях,
показывающих направление и расстояние до них. Долго я помнил эти
названия, теперь сохранились в памяти лишь некоторые: Kohlberg, Teterow, Schweinemünde, Schneidemü
hle, Greifswald, Strahlsund, Rostock...
       Прохожие в городках останавливались, на их лицах читались
удивление и брезгливость. Конвойные прогоняли их грубыми окриками.
Не удивительно, вид оборванных истощенных обовшивевших людей не
мог не вызвать любопытства и омерзения.

       В одном из городов, кажется на окраине города Грайфсвальд, нас
загнали в большой сарай перед спиртовым заводом. В бункерах завода
сварили картошку, в центре площади поставили наполненную ею
телегу, на нее взгромоздился немец, поставив ноги на борта, с вилами
в руках.
       Как только стало понятно, что будут раздавать картошку, внутри
у ворот амбара обезумевше от голода люди образовали давку, в
которой были затоптаны несколько человек.

       Нас стали прогонять мимо телеги, немец черпал вилами, сколько
удавалось ими зацепить, и сбрасывал в подставленные полы шинелей.
Кому попадал десяток картофелин, кому - две, немцы, не считаясь с
этим, прогоняли дальше. Мне повезло, попало шесть или семь крупных
картофелин, сваренных так, что они потрескались, из трещин
выглядывала аппетитная крупичатая крахмалистая мякоть. Очистив,
съел, но показалось, что мало.
      В этом же сарае, прямо на бетонном полу легли на ночь. Уже к
вечеру в темноте привезли солому и забросали ее в открывшиеся
ворота сарая.

       Прошел январь и большая часть февраля, ночи были морозные,
хотя днем солнце пригревало, снег таял, образовывая лужи, ноги промокали и замерзали ночью еще больше.

     Настало время, когда я почувствовал, что истекают последние силы
и придет вскоре и моя очередь встречи с палачом­-автоматчиком. Каждое утро, продрогший и уже не чувствующий ног, я с величайшим усилием поднимался и шел,
еле переставляя ноги, как ходули.

    Вступили в густо населенную часть Германии, городки и поселки
шли один за другим, да и между ними по дорогам все время ехали на
конных повозках и шли пешком люди, часто катившие за собой тележки
с кладью. Миша, отлично понимавший немецкую речь, сказал, что
это - беженцы из разбомбленных немецких городов, лишившиеся
крыши над головой и пытающиеся найти временное укрытие у
сельских родственников или знакомых. В этих условиях, немцы уже
не могли на глазах у своего населения расстреливать отставших, и
вслед за колонной тащились несколько нагруженных «доходягами»
подвод. Количество людей в колонне уменьшилось в несколько раз.
Если из Торна вышли 2-3 тысячи, то теперь оставалось не более 500
человек, включая доходяг в телегах. Сколько погибло и расстреляно
в пути, скольким удалось сбежать - неизвестно. Впоследствии, те,
кто уцелел в этом марше, назвали его дорогой к смерти.

        Прошли Росток, устье реки Варны было перегорожено понтонным
мостом. Запомнилось здание старинного маяка на берегу моря. Там
мне пришлось побывать после войны (Варнемюнде), но я так и не
смог отыскать место нашего привала. На дорожных указателях
появился Киль.
      На высоком месте, с которого открывался вид на морское
побережье, нас остановили на привал. В стороне от дороги стоял
над разожженным костром большой котел, типа среднеазиатского
казана, наполненный дымящейся жижей. Оказалось -жидкий суп,
сваренный из манной крупы. Получив в котелок черпак этого супа,
показавшегося мне амброзией, выпил с наслаждением, но чувство
голода после этого только обострилось. Это был первый и последний
раз, когда мы получили горячую пищу.

       Помнится, что начиная с этого дня, мы стали получать по куску
хлеба (200-300 грамм) ежедневно, иногда даже с кусочком
маргарина. Но этот увеличенный рацион все равно был недостаточен для выживания и тем более для восстановления сил, голод после такого «завтрака» только
усиливался.
       С наступлением темноты стало видно, как на горизонте
полыхают языки пламени, мечутся и перекрещиваются лучи
прожекторов, перечеркивают небо трассы зенитной стрельбы.
Доносится отдаленный грохот. Это бомбит какой-то крупный город,
возможно Киль, авиация союзников.
      И вот, настал день, когда я, споткнувшись, упал, и не смог
собрать остатки сил, чтобы подняться на ноги. Подошедшему
конвоиру сказал на своем ломаном немецком: «Schießen Sie, aber
Ich
kann weiter nicht laufen» (можете меня расстрелять, но я не могу
дальше идти). Меня загрузили в повозку к таким же, как и я,
доходягам и дальше несколько дней, счет которым потерян, меня уже
везли. Перед ночлегом и наутро перед построение, мои соратники
ругаясь (они были ненамного сильнее меня) выгружали доходяг и из
телеги и грузили вновь.
        Потеряв силы, я потерял и возможность добывать «подножный
корм» и вынужден был довольствоваться получаемым пайком.

         Конец этого пути я провел, находясь в полузабытье, периодами
совсем теряя сознание. Последнее, что осталось в памяти от этого
этапа пути - погрузка в вагоны, куда нас затаскивали наши же
обессиленные пленные, но все еще державшиеся на ногах. Сваливали
вповалку на пол вагона, застланный грязной мокрой соломой, живых
вперемежку с уже мертвыми.

         Движение вагона и время, которое оно продолжалось
сохранились в памяти смутно.  Находясь в полубессознательном
состоянии, я ощущал себя плывущим в каких то волнах, состоящих из
вшей. Они переползали на меня, еще еле живого, с трупов. В конце пути окончательно потерял сознание.

                                       


Торунь 1945, Stalag XX-C, «Марш смерти».
Это тоже я
lomonosov
     Приступаю к рассказу о самом тяжелом периоде моей жизни в плену, периоде, лишь по непонятной случайности едва не ставшем ее трагическим концом. Очень нелегко дался мне этот текст: копаясь в далеких уголках моей памяти, я как бы заново переживал давно прошедшее.
     В начале января 1945 года основным местом приложения труда советских военнопленных стало рытье траншей линии немецкой обороны на окраинах Торуня. Каждое утро после обычного утомительного обряда построения и проверки, толпу узников пешком гнали к месту работ, находящемуся примерно в 5-6 километрах от лагеря на опушке молодого соснового леса перед полем, на котором лежали аппетитные на вид, но совершенно несъедобные плоды кормовой свеклы.
     Под окрики конвоиров рыли длинную, извивающуюся зигзагами траншею хода сообщения в уже слегка подмерзшем песчаном грунте. Вдоль траншеи расхаживали конвоиры, периодически подсаживающиеся погреться и отдохнуть у костров.
Иногда раздавался треск мотора легкого самолета – немецкого кукурузника, окрещенного именем «Костыль». Тогда конвоиры вскакивали, начинали суетиться вдоль траншеи, оглашая воздух окриками: «Лос-лось, менш, рапоти, шнелль, шнелль, пфауле-банда!» Очевидно, с самолета наблюдал за ходом работ какой-то выскопоставленный немецкий чин.
Работали голодными (утром получив по пайке хлеба и кружке кофеподобной жидкости) до рано наступавших сумерек. Уже в темноте попадали в лагерь, нас прогоняли мимо кухни, в окошко которой мы протягивали свои котелки, получая по пол-литра жидкой брюквенной баланды. Ее выпивали на ходу по дороге к баракам.
      В июне 2013 мне, благодаря содействию польского друга Войтека Бещинского, удалось побывать на месте лагеря.

От него остались только бетонные плиты дорог и одна из стоек ограждения. На фото Мариан Рохнинский майор Войска Польского – эниузиаст, руководитель исторического музея в Форте XIII, знаток военной истории города, встречу с которым организовал Войтек, помогает мне мысленно реконструировать расположение зон и служб лагеря. Мы стоим на территории британской зоны.
     Отсюда начался «Марш смерти», про который есть много упоминаний в интернете, благодаря многочисленным воспоминаниям британских военнопленных.
     Есть также упоминание о нем и в Википедии:
«Early January 1945 the Russian troops advanced from the East, the prisoners of Stalag 20A were marched out into Germany, through a Polish winter, sleeping in the open and eating pig swill to survive. Many men died during this march. The survivors were finally liberated by the Americans, far in Germany. Fort XIV, the camp hospital, was liberated by the Russians on January 21, 1945.» (http://www.gps-practice-and-fun.com/stalag-20a.html)
     Англичанин Make Believe' рассказывает о своем родственнике участнике марша смерти:
«Многие из военнопленных остались, притворившись больными. Многие попытались убежать, но Крис этого не сделал. Поскольку Российские войска продвинулась так близко, военнопленные были вынуждены пройти от Лагеря 20-А, 800 миль, во время польской зимы, ночуя на открытом воздухе и питаясь как свиньи.. Более чем 700 мужчин отправились в путь, приблизительно 400 из них погибли на маршруте в Германию. Крис и его друзья были освобождены американцами - ИХ ВОЙНА БЫЛА ЗАКОНЧЕНА».
      19 января 1945 г. утром после выдачи хлеба нас всех неожиданно выгнали из бараков на лагерный плац. Офицер из комендатуры через переводчика объявил, что предстоит длительный пеший переход. Всем, кто не в состоянии идти, выйти из строя и построиться у барака «ревира» (лагерного медпункта).
        Я сразу же подумал, что присоединиться к «отказникам» - подвернуться возможному уничтожению, ибо вряд ли немцы выдадут их живыми наступающим советским войскам. Отправиться в путь – рискованно, но больше шансов уцелеть. Обменялся этими соображениями с другом Мишей, называвшим себя Ходжаевым, и мы пришли к общему мнению – остаться в строю.
Вышли из строя человек 300-350 хромавшие и обессилевшие. Что с ними произошло тогда мы не знали. Историк майор Рохнинский уверенно утверждал, что они были расстреляны.
       Оставшимся в строю было приказано забрать все свои вещи и через 15 минут построиться снова. После построения всех прогнали мимо кухни, плеснули по черпаку жидкой баланды, которая тут же была выпита на ходу, и погнали к бараку вещевого склада, у которого была навалена куча старой одежды и немецкой формы и горка сношенных башмаков. Здесь в толкотне и спешке мне удалось «ухватить» почти целый французский плед. Все остальное было в еще более изношенном виде, чем мое обмундирование.
И немедленно выгнали строиться в походную колонну за воротами лагеря.
      Суетящиеся конвоиры, действуя в основном прикладами винтовок, стали, выдергивая из толпы по одному, формировать группы – «хундершафты» (сотни), как они их называли: 10 рядов по 10 человек в шеренге. Каждый такой «хундершафт» окружали конвоем: один (старший) впереди, по два с боков и один (замыкающий) с автоматом позади. Я оказался примерно в середине колонны, состоявшей не менее чем из 20 «хундершафтов», т.е., около 2000 пленных.
      Эта суета продолжалась около двух часов. Как только построение колонны завершилось, она тронулась в путь.
      Конвоиры, и ранее недоброжелательные, были явно обозлены своей участью. Шагая по неудобным обочинам дороги выполняя свои функции охраны, они были навьючены оружием и боеприпасами и тащили еще свои огромные форменные рюкзаки, обшитые телячьими шкурами. Через несколько километров пути они стали делать попытки заставить пленных тащить эти чемоданоподобные рюкзаки, но из этого ничего не получилось: изможденные пленники шатались под тяжестью этого груза и падали. Тогда они в попутной деревне реквизировали двуконную повозку, в которую сложили свои вещи и в которую по очереди подсаживались передохнуть.
      Примерно через полчаса с начала пути позади послышались звуки стрельбы и взрывы бомб. Оглянулся и увидел, что наш лагерь атакуют советские штурмовики. Подумал в недоумении: неужели нашему командованию не было известно, что это за «военный объект»?
      В интернете мне удалось обнаружить подробный дневник
британского участника Марша смерти. В нем изо дня в день кратко описывается пройденный британцами путь с указанием дат и населенных пунктов (http://www.wartimememories.co.uk/pow/stalag20a.html).
     Почти половина маршрута совпадает с тем, по которому гнали советских военнопленных, поэтому мне показалось разумным привести текст этого дневника в моем малоквалифицированном переводе, сопроводив его необходимыми комментариями.
«Here is a transcibed account of my Father in Law's diary of the forced march from Stalag XXa to Germany from January to April 1945. Charlie died in 2002 and his diary only came to light shortly before his death. Like so many he never spoke of his experiences as a prisoner of war but was heartened to rediscover his diary.»
       (Это подробный дневник моего отца, рассказывающий о принудительном марше от лагеря военнопленных XX-А в Германию с января до апреля 1945. Чарли умер в 2002, и его дневник был обнаружен только незадолго до смерти. Как и многие, он никогда не говорил об этих событиях как военнопленный, но был заинтересован в том, чтобы обнародовать его содержание.)

     Дневник Чарльза Редрупа от 1-ого Января 1945 до репатриации 22-ого апреля 1945.

     Дневник начат 1 января 1945 г. почти за три недели до начала марша. Однако, мне показалось полезным привести и эти строки, поскольку они рельефно характеризуют быт наших союзников.

     Итак, слово Чарльзу Редрупу.

    Понедельник 1 января 1945. Провел большую часть дня в чтении в кровати. Написал письма маме и Джоан.
     Вторник 2 января. Постригся сегодня.
     Среда 3 января. Видел доктора, он должен зайти снова.
     Четверг 4 января. Проводил парней, подлежавших репатриации в Англию через Красный крест. Счастливчики! Канадцы, 30 лет.
     Пятница 5 января. Сегодня вымылся.
     Суббота 6 января. Бездельничал.
     Воскресенье 7 января. Принял ванну. Написал открытку г-ну Тернеру.
     Понедельник 8 января. Выстирал воротники моих двух курток.
     Вторник 9 января. Видел доктора снова сегодня. Получил другую неделю внутренней работы.
     Среда 10 января. Встретил сегодня Эмриса Уильямса, который три года тому назад находился в нашей комнате.
     Четверг 11 января. Бездельничал.
     Пятница 12 января. Весь день шел снег, и очень трудно ходить.
     Суббота 13 января. Ginger started to have his teeth out today and had to go in dark.

     (Д.Л. Не смог перевести эту фразу)
    Воскресенье 14 января. Принял ванну этим утром. Написал письмо маме.
     Понедельник 15 января. Помылся.
     Вторник 16 января. Видел доктора этим утром и получил направление на легкую работу до ночи пятницы.
     Среда 17 января. Утром отправился выполнять легкую работу.
     Четверг 18 января. Я должен был выйти сегодня с рабочей командой. Обо всех рабочих вспомнили в обеденное время, кроме работавших в лагере. Все заключенные должны построиться за лагерем. Проблема: 25 групп должны быть готовы к движению в течение часа после распоряжения.
     Пятница 19 января. Все еще продолжается построение. Воздушные налеты весь день. Основная проблема - Красный Крест.

     (Д.Л. Непонятно, в чем проблема Красного креста. Предполагаю – отсутствия связи с его представителем в лагере.)
    Суббота 20 января. В 3:00 и начали эвакуацию. Шли весь день, и почти всю ночь в открытой местности Было слишком холодно, чтобы спать. Мы жгли костры всю ночь, чтобы согреться. Получили хлеб по ¾ буханки.
Воскресенье 21 января. Мы снова в пути с 6:00. Мы прошли через Bromberg (Быдгошь) и провели ночь на старой фабрике. Нам удалось хорошо выспаться сегодня к вечеру.

    (Д.Л. Мы прошли по тому же пути, что и союзники, хотя они вышли из лагеря значительно позже нас. Однако, им выдали по ¾ буханки хлеба, мы же не получили ничего.
Ночевали, как и они, в цеху старого завода. Это был первый и последний случай ночевки в теплом помещении.
Несмотря на голод и усталость, я осмотрел цех. Меня удивило, что расставленные в цеху токарные станки были устаревшими, значительно уступавшими по своим возможностям тем (ДИП-200), которые стояли на 16-м заводе в Казани. К тому же они были оснащены ременными приводами от трансмиссии, в то время, как у нас уже были индивидуальные электроприводы к каждому станку.
Утром, когда нас выгнали наружу на построение, я увидел сидящих группами у костров наших союзников, что-то готовящих себе на завтрак. У них еще были запасы продуктов из пакетов Красного креста.)

    Понедельник 22января. В движении снова, все болит. Мы спали ночью в ферме, таким образом, я начал доить коров.)
    (Д.Л. Нас также загнали на ночь в большой амбар, наполненный соломой. Всю ночь, голодные пленники шуршали ею в поисках колосьев с не выпавшими при молотьбе зернами пшеницы.)
    Вторник 23 января. При пробуждении этим утром оказалось, что все наши охранники ушли, и русские тоже здесь. Мы забрались в пустой дом, таким образом, я теперь в порядке! Немцы возвратились в 16:00. Отправились в путь, минуя Vandeburger.
    (Д.Л. Находясь в запертом амбаре, мы не знали, ушли ли наши конвоиры вместе с британскими. Если бы знали, то большинство из нас бы разбежались.)
    Среда 24 января. Остановились один раз после Vandeburger.
     Четверг 25января. Отправились этим утром и остановились в Flatow. Получили по 1/3 буханки хлеба.

    (Д.Л. Нам тоже выдали по куску хлеба, но не по 1/3 буханки, как союзникам, а лишь грамм по 200….)
    Пятница 26 января. Прошли слева от Flatow 1000 м и шли всю ночь.
    (Д.Л. Эта ночь очень запомнилась не только страшной усталостью, но и тем, что нас гнали по правой стороне дороги, а слева немцы устанавливали противотанковые мины. Очевидно фронт был совсем недалеко.)
    Суббота 27 января. Мы теперь отдыхаем в церкви в Якове. Вышли в 3:00 по направлению к Bankenbrugge и остановился на ферме.
     Воскресенье 28 января. Весь день находились на ферме приблизительно в половине пути до Bankenbrugge.
     Понедельник 29 января. Мы снова в пути с 8:00. Остановились на ночь в лагере чиновников(?) в Bankenbrugge. Получили по 3/4 буханки хлеба.

    (Д.Л. Нас, вероятно, гнали по другой дороге, в городок мы не заходили, а ночевали в деревенском амбаре. Хлеба нам не предложили, и мы начали искать способы утоления голода. Оказалось, что толстый слой пыли на полу амбара скрывает много полезного. Если набрать в ладонь побольше пыли пересыпать ее из ладони в ладонь «ручейком», обдувая, то останется несколько зерен пшеницы, гороха и даже морковка или плод турнепса, по вкусу похожий на репу.)
    Вторник 30 января. Вышли в 7:30. и остановились в больших немецких бараках в Grosse Varn Linde. Получили больше еды, чем мы могли съесть! Мешки с картошкой и по 2 батона на человека.
    (Д.Л. Не припомню такого пира! Нас по-прежнему загнали на ночь в амбар и выдали по небольшому кусочку хлеба.)
    Среда 31 января. Мы вышли в 5:00 и быстро пришли в Bon Walde. Но пришлось вернуться назад на 5 километров для получения     разрешения на постой.
     Четверг 1 февраля. Снова в пути с 8:30, остановились на ферме рядом с Bad Polgin .
     Пятница 2 февраля. Мы все еще на той же самой ферме. Оставались здесь весь день.
     Суббота 3 февраля. Шли около 6 километров до Schivelbein. Остановились на ферме. Мы должны теперь еще и нести наши вещи, так как дорога для саней непроходима.

    (Д.Л. Оказывается, до сих пор личные вещи британцев везли на санях!)
    Воскресенье 4 февраля. Снова в пути. Получили по 1/2 ломтя хлеба в Schivelbein. Остановились на ферме в Sturgardt.
     Понедельник 5 февраля. Снова в пути, остановились на ферме в 6 километров до Plame.
     Вторник 6 февраля. Мы теперь отдыхаем на той же самой ферме.
     Среда 7 февраля. Снова в пути. Прошли приблизительно 15 км).
     Четверг 8 февраля. Прошли приблизительно 25 км и остановились в 6 км перед Wolbin. Был ночью большой воздушный налет. Наши постели(?) качались.
     Пятница 9 февраля. Мы остановились сегодня вечером в морских бараках в Misroy, получили гороховый суп. Был солнечный день.

    (Д.Л. Нас по-прежнему загоняют на ночь в деревенские амбары. О гороховом супе можно было лишь мечтать.)
    Суббота 10 февраля. Мы пересекли реку на пароме в Sweinemünde.)
    (Д.Л. Теперь – Свиноуйсце. Мы перешли эту реку по понтонному мосту).
    Воскресенье 11 февраля. Остановились сегодня на ферме около Usedone после 25 км.
     Понедельник 12 февраля. Крайне нужен отдых. Парни находятся в очень плохом состоянии.
     Вторник 13 февраля. Прошли18 км.
     Среда 14 февраля. Мы остановились сегодня вечером около Jarmin после 18 км пути.
     Четверг 15 февраля. Мы остановились на ферме около Pemmin, где была проблема с несколькими мешками картошки..
      Пятница 16 февраля. Мы пришли в небольшую деревне, Wagum. Нам не обещали хорошего отдоха.
     Суббота 17 февраля Мы сейчас отдыхаем. Получили по полной чашке супа и хлеба на 10 человек.. вопрос с картофелем.
     Воскресенье 18 февраля. Все еще отдыхаем. Суп и картошка. 2 буханки хлеба на 5 чел. У нас больше нет чая. Я начинаю чувствовать себя немного слабым.
     Понедельник 19 февраля. Все еще здесь.
     Вторник 20 февраля Мы здесь уже четыре дня. Сегодня получили по половине буханки, 4 чашки супа, и немного вареной картошки. Не жгли костров в течение двух недель.
     Среда 21 февраля. Снова в.пути. Через 15 километров и остановились в 6 км от города Malchin.
     Четверг, 22 Февраля . Прошли сегодня 18 км через город Tetenow, остановились только за его пределами.
     Пятница 23 февраля. Снова в пути, остановился в непосредственной близости от города Gustnow. Прошли 20 км.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Д.Л. После Schweinemūnde наши пути разошлись. Нас погнали в направлении Schneidemūhle – Greifswald, а британских союзников значительно южнее. Городки Teterow и Gustnow запомнились только по дорожным указателям.
Далее я пропускаю часть дневника: названия мест мне незнакомы, а упоминаемые события похожи один день – на другой. Остановлюсь лишь на тех днях, когда британцев освободили американские войска.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Пятница 29 марта Сейчас мы ждем на ферме, пока мы не привели себя в порядок, а затем собирается жить на сахарном заводе.        Получили по 2 куска хлеба и по половине миски жидкого супа. Еда почти как для свиней.
     Суббота 30 марта. Еще ждем. Подбитый американский самолет приземлился рядом вчера. Экипаж взят в плен.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Среда 10 апреля. Мы услышали, что поблизости американские танки.. Охранники в панике. 81 день в пути. Около 690 км Все сказано.
     Четверг 11 апреля Магдебург. Ummendorf в 30 км. Как только танки прошли мимо, они выбросили нам сигареты и еду. Мы переживаем    теперь самое замечательное время! Величайший день в моей жизни! Охранники ушли ночью, в 11 часов утра пришли американцы и выпустили нас. [Американские 9 и 2 дивизии]. Теперь у нас есть курево, и мы как лорды.
     Пятница 12 апреля Были в селе сегодня, получили яйца и другие продукты. 96 яиц и 8 фунтов сливочного масла.
     Суббота 13 апреля. Получил новую пару обуви. Транспорт пришел в 2 часа дня и забрал нас для отправки в сборный лагерь. Я получил фотографию, сделанную сегодня.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     21-го апреля воскресенье. Нас только что накормили кроликом с картошкой и соусом. Это было грандиозно!. 6 вечера. Я сейчас на самолете по дороге домой. Приземлились в 10 вечера. Только что принял ванну и пишу это в постели.
. . . .
      Так завершилась эпопея британских союзников.
      Несколько озадачивает следующее:
      В начале поста в приведенном отрывке из воспоминаний Make Believe говорится о почти 400 погибших в пути «парней». В дневнике же о погибших не упоминается ничего. Я не могу себе представить, что я, если бы вел ежедневные записи событий, не рассказал хотя бы о нескольких случаях гибели своих спутников!
     И хотелось бы понять: куда их все-таки гнали немцы? На встречу с американцами?
И еще: освобождение и домой! Никаких тебе фильтрационных лагерей и продолжения армейской службы!
      О завершении нашей эпопеи – в следующем посте.

Неизвестные эпизоды войны.
Это тоже я
lomonosov
                 Мой относительно небольшой по времени военный опыт изобиловал достаточно страшными, тяжкими для изложения, боевыми эпизодами. Из них три завершались большими потерями: бой у деревни Хатки, у разъезда Буйновичи и при форсировании реки Припяти в Полесье. О них рассказано в моих воспоминаниях на сайте http://ldb1.narod.ru/simple.html 
          Но о боевом эпизоде, уникальном по своим трагическим последствиям и результатам использования в бою немецких огнеметных танков, я знал лишь по рассказам своих однополчан, ныне уже ушедших в мир иной, казаков Будылина и старшины Близнюка, так как меня тогда в полку уже не было. Упоминая об этом в связи с боями у города Седлеца, именем которого назван наш 11-й кавалерийский полк, они говорили, что подробности не поддаются описанию… 
         
Любопытно, что в книге С.Н. Севрюгова «Все это было (записки кавалериста)», описывающей весь боевой путь 2-го кавалерийского корпуса Доватора-Крюкова день за днем, об этом эпизоде не упоминается. 
        
Я натолкнулся на описание этого события в 2006 году в книге Иннокентия Смоктуновского «Быть!» (Москва, «ЭКСМО-ПРЕСС», с. 246-248), отрывок из которой привожу ниже с поправкой: это происходило не в конце, а в июле 1944-го года.

«…в конце 44-го года 165 –я гвардейская стрелковая дивизия, в составе которой я воевал, брала основательно укрепленный немцами город-крепость Седлец, что особых подробностей не помнится, кроме одной, пожалуй, страшной, как наваждение… 
          И в первый раз подумалось – почему именно этот случай так глубоко и больно продолжает ранить память и сердце? Не оттого ли, что все в нем выходило за пределы дозволенного даже войной, если вообще само состояние войны можно считать позволительным. Вот то, что оставила память о трагедии на подступах к крепости Седлец. 
          Город, должно быть, предполагали взять внезапно, налетев вихрем огромного кавалерийского соединения, и оно на исходе ночи в долгой веренице однообразных приглушенных звуков быстро мчавшихся лошадей стремительно проносилось мимо нас. В их безмолвной устремленности было что-то от страшного миража живого, закручивающегося вокруг тебя омута. Многие всадники были в черных плечистых бурках и в уходящей темноте виделись огромными доисторическими чудищами со сложенными крыльями. Лошади, казалось, чувствовали затаившегося впереди врага и неизбежность страшной встречи с ним, нервно широко раздувая ноздри, проносились мимо. Зарождающийся день скупо манил надеждой, но только неизвестность, лишь одна она, была внятной брезжущему, робкому утру. Важные, суровые конники, и на лицах их, насколько можно было успеть различить, осела некая тайна. Ни единого слова, ни единого отдельно выделенного какого-нибудь звука. Такое живое устремление силы и воли я видел впервые и не знаю, в чем тут дело, но, глядя на уносящуюся великолепную пружину эту, ясно помню нехорошее почему-то ощущение жути, тоски. Их было много, и, промчавшись неудержимой лавиной, они надолго оставили в придорожном воздухе запах едкого лошадиного пота и тепла. Не думаю, чтоб я был прозорливым ясновидцем и мне были открыты какие-то хоть малые тайны будущего. Совсем нет. Это ощущение настороженности было не только у меня. Здесь многое и разное соединилось в одно – относительно спокойная фронтовая ночь, как бы в отместку за кажущийся покой, приводила за собой свежесть и загадку утра, в котором ускользало это живое воплощение силы, красоты, необычность воинов, близость противника, затаенная скрытность их передвижения, тишина, приглушенность маневра. 
          Иное увидели мы днями позже. Сдвинутые на обочину дороги черные, обуглившиеся нагромождения людей и животных. Запекшиеся черные бурки. Застывшие всадники в исковерканных седлах с приваренными к сапогам стременами. Задранные головы лошадей с лопнувшими глазами, на черно-маслянистых лицах воинов жестко торчали из-под лихо заломленных кубанок спаленные чубы волос… Как чудовищные экспонаты жестокости войны, немо вопия с обеих сторон дороги, они провожали нас , идущих вперед к жизни, победе, будущему. Было трудно дышать – запах паленой шерсти, сожженного мяса и сгоревшей нефти долго был нашим попутчиком. Засада фашистских огнеметчиков перед самыми стенами Седлеца сделала свое страшное дело.»

          Мне уже приходилось высказываться: война – это не арена для подвигов. Война – это муки и смерть на каждом шагу, война – это изнурительный труд, голод, боль утраты… Об этом нужно рассказывать, вспоминая войну.

          Мне вспоминается известная картина Верещагина «Апофеоз войны». По силе эмоционального воздействия, эпизод войны в блестящем изложении И. Смоктуновского сопоставим с ней.

 


Небольшая пауза
Это тоже я
lomonosov
Нашел такие пронзительные стихи.

Черновалов Виктор Владимирович

Привычный праздничный салют -
Победу празднует столица.
Жаль - ветеранов узнают
По орденам, а не по лицам.
И боль войны, уже чужой,
Далёка внукам или близка?
Я - не погибший, не живой.
Пропавший без вести по спискам.

Мы, защищавшие страну,
Её Победы не узнали.
Мы только встретили войну
И в сорок первом задержали.
"С неустановленной судьбой" -
Пришло известие в конверте.
Я - не погибший, не живой,
Я - человек без даты смерти.

Парад, Победа, ордена
Достались нашим младшим братьям.
А нас проклятая война
Надолго спрятала в объятьях.
Фамилий скорбен длинный строй -
Судьбы бессмысленно-военной.
Я - не погибший, не живой.
Я - горсть земли и часть вселенной.

Тяжёл безвестности покой,
Не славы - памяти нам мало.
Но не отмечены строкой
На тысячах мемориалов.
И если в мирной тишине
Услышишь голос мой уставший,
Прохожий, вспомни обо мне
И всех безвестных и пропавших..

Порой у Вечного Огня
Лежат цветы как чья-то память.
Для неизвестного меня
Нельзя в помин свечи поставить.
Холодной утренней росой
Омыт окоп, приютом ставший.
Я - не погибший, не живой,
Один из... без вести пропавших.