Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Это тоже я

В эти дни...

       Старческие недуги занесли меня в санаторий «Сокольники», где я сейчас пытаюсь избавиться от некоторых из их числа.
Прошу не рассматривать это как рекламу, но Яндекс не нашел в Московской области и Москве ни одного стационара, принимающего на излечение стариков, страдающих подобной немочью, кроме санатория «Сокольники». Чуть больше недели, как я здесь, и уже чувствую себя получше
***
     В начале этого месяца ко мне обратились из НТВ с - просьбой дать интервью на следующую тему.
       Премьер Д.А. Медведев, якобы, предложил провести ознакомление (обучение) пожилых людей - пенсионеров с началами компьютерной грамотности, дабы приобщить их к работе с интернетом. Я не читал этого предложения, но, если оно действительно имело место, отнесся
к нему с энтузиазмом.
       Встреча с журналистами НТВ состоялась, и меня заверили в том, что она будет представлена в одной из передач «Анатомия дня».
       Возможно, события на Украине, наполнявшие эту программу, или качество и содержание интервью не удовлетворили редакцию канала, но пока оно не удостоилось показа.
       У меня нет ни малейших претензий к молодым журналистам, меня посетившим. Они, на мой непросвещенный взгляд, действовали вполне профессионально, и тема, по которой мне предложили высказаться, представляется исключительно важной.
       Пожилые люди, вышедшие на пенсию, и по возрасту и состоянию здоровья вынужденные прекратить работать, т. е., отказаться от многолетней привычной деятельности, запершись в четырех стенах квартиры, или, в лучшем случае, на дачном участке. Лишенные физических возможностей к труду и общению, многие из них сохраняют способность мыслить, обращаться к искусству и литературе, участвовать в общественной жизни.
Не имея возможности «загружать» интеллект привычным для него видом деятельности, оказавшиеся в таком положении пожилые люди быстро деградируют и теряют интерес к жизни и остатки здоровья.
       Если удастся заинтересовать их возможностями интернета и научить их элементарным действиям с компьютером, то перед ними «распахнется» окно в мир. Возможности читать любую книгу, бесплатно общаться с друзьями и родственниками в режиме реального времени невзирая на государственные горницы и расстояния, смотреть фильмы и пр. вернут им интерес к жизни и событиям.
       Это не только продлит жизнь стариков-свидетелей уже ставших историческими эпизодов бурного XX века, но и позволит дополнить его историю подлинными фактами из воспоминаний, которые в дни их молодости по понятным причинам не могли быть высказанными.
Я, как один из старейших «интернет-динозавров», мог бы послужить для таких стариков весьма побудительным образцом. Если бы не интернет с его возможностями, я, безусловно, не достиг бы своего нынешнего 90-летнего возраста.
       Мне неизвестно, как конкретно предлагается реализация этой благородной цели. Обсуждая это с сыном, мы пришли к тому, что с помощью популярно изложенных инструкций эту проблему решить нельзя: невозможно преодолеть возрастной психологический барьер.
Нужны персональные занятия с демонстрацией приёмов обращения с компьютером. Это, конечно, потребует средств. Но, в случае привлечения к этой деятельности студентов (волонтеров), это может быть им полезно и интересно.
***
     Ко мне обратился мой читатель Валерий Александрович Дронов, приславший книгу воспоминаний о пребывании на фронтах Отечественной войны, написанную его отцом Александром Тихоновичем «Позывной «Дон», предложением опубликовать её на своём сайте.
       Мне показалось некорректным включать эти воспоминания в содержание сайта, присоединившись таким образом к авторству. Да и, кроме того, я уже и не смогу это сделать, так как после «перетаскивания» сайта из Яндекса в Укоз я потерял возможность им полностью управлять.
Я с большим интересом прочитал эту книгу и считаю её выдающимся документом эпохи, по реалистичности (натуралистичности) описания боевых эпизодов, превосходящим книги широко известных писателей-фронтовиков, зажатых в рамках социалистического реализма.
       Я отправил её на свою страницуресурса "Проза.ру (Дмитрий Ломоносов) Убедительно рекомендую ознакомиться с этой книгой по ссылке

http://www.proza.ru/2015/02/20/1504
Это тоже я

С Новым Годом!

Милостивые государыни и милостивые гоудари!

Уважаемые интернет-собеседники, посетители моего блога и читатели моих опусов!

Поздравляю вас с наступающим традиционным праздником Нового Года! Искренне желаю вам счастья, здоровья, успехов и благополучия!

Прошедший год, увы, уходит в историю нашей страны, как год катастрофы: действиями нашего самодержца-лидера Россия оказалась в конфронтации со всем цивилизованным миром, Украина превратилась во враждебное государство.

Парламент, как орган представительной власти, превратился в средство проведения в жизнь откровенно глупых законов, вроде закона об инстранных агентах. Правоохранительные органы превращены в инструменты судебно-полицейского преследования инакомыслящих и оппонентов власти. Продолжается падение промышленного производства, бегут из России капитал и мозги. Вслед за снижением мировых цен на углеволоролы падает уровень благосостояния народа.

И все же, тлеет в душе моей искорка надежды! Нарастает понимание того, что дальнейшее следование по накатанной колее заведет старну в полный тупик, и решительное реформирование государственного устройства становится необходимым и неизбежным.

И в наступающем 2015 году нас ожидают изменения к лушему будущему.

С надеждой на это, дорогие друзья!

Это тоже я

Фильтрационный лагерь.

Режим в лагере был довольно свободным. Трижды в день – столовая, питание не обильное, но вполне достаточное (по крайней мере – для моей комплекции). В конце дня – час политинформации, которую проводил подполковник, замполит начальника лагеря. По очереди (один-два раза в неделю) – наряды – на кухню, дневальство в бараках, уборка территории.
        Я, как и все мои товарищи по лагерю, понимал, что пребывание здесь («фильтрация») должно завершиться каким-то результатом. Каким он может быть?

           В лучшем случае, как мне казалось, будет направление в войска для продолжения воинской службы. Учитывая необратимые последствия ранения и отморожения, возможна и демобилизация. Но тогда возникает неразрешимая проблема: куда отправиться в этом случае? У меня, в отличие от большинства моих соратников, на родине нет ни дома, ни родственников, которые могли бы меня приютить хотя бы временно. Мама – все еще в лагере где-то в Новосибирской области, ей тоже некуда деться после ожидаемого освобождения.
        Мне ни разу не приходила в голову возможность оказаться обвиненным в «измене родине»: я не совершал поступков, которые можно было бы назвать предательством. Довольно частые случаи, когда в очередной раз вызванные на допрос, оттуда уже не возвращались, меня не очень настораживали: были, как я думал, для этого какие-то основания. Обстоятельства моего пленения раненым не давали повода для обвинения в добровольной сдаче в плен, и большую часть пребывания в плену я провел в «инвалидных» бараках.

         В то же время, мне были известны многочисленные примеры того, как людям приписывались поступки и поведение, которых они не совершали. Например, ранее упоминавшийся мною, инженер Петров, руководивший самодеятельным хором в торуньском госпитале. Не призванный в армию, как работник оборонного завода, он, оказавшись на оккупированной территории, был арестован и принужден работать в литейном цехе какого-то восстановленного немцами предприятия. Ему было предъявлено обвинение в добровольном сотрудничестве с врагом, и след его потерялся в ГУЛАГе.   
         Так что я накануне встреч с органами дознания, находился в состоянии тревожного ожидания.
         И вот, наконец, настал день, когда меня вызвали в спецчасть. Молодой вежливый капитан долго расспрашивал меня об обстоятельствах моего пленения, подробно записывая мои слова в протокол. Детально записал также в каких лагерях я побывал в плену, с кем встречался и кто может подтвердить мои слова.
        Тогда в моей памяти сохранялись имена или клички соседей по баракам и сотрудников по рабочим командам, и я спокойно ссылался на них, будучи уверенным в том, что их показания, если удастся их получить, мне не навредят.

           После этого меня вызывали еще несколько раз, как к этому уже знакомому капитану, так и к другим офицерам СМЕРША. Перечитывая при мне ранее записанные показания, задавали уточняющие вопросы. Называли фамилии и имена, спрашивали, знаю ли их и что могу о них сказать. Пару раз встречались знакомые имена, и я сообщал, что мне о них известно. Скрывать было нечего, все те с кем я общался, не могли быть замараны связями с немцами или с власовцами. Вероятно, кого-то из допрашиваемых так же спрашивали обо мне, и их отзывы были приняты во внимание при оформлении моего «досье».
         Почти все следователи вежливыми, внимательными и
корректными, за исключением старшего лейтенанта, вызвавшего меня в последний раз. Он начал с того, что заявил:
           - Ну что, трус и предатель, будешь продолжать врать, или начнешь, наконец, рассказывать о том, как сотрудничал с немцами и власовцами? Ни одному слову из того, что ты здесь наговорил, я не верю!
         Трудной была эта беседа, если можно ее так назвать. Мне казалось, что уже не выйду на свободу. Зато, если лица его коллег, до него меня допрашивавших, в памяти не сохрнились, то его физиономия, вооруженная очками с толстыми стеклами, обрамленная «профессорской» бородкой и толстыми красными, как будто поддутыми щеками, видится до сих пор вполне рельефно. Вот только фамилии его не помню.

***

Иногда формировались группы отправляемых на Восток, как говорилось «для продолжения службы». Но со временем стали ходить тревожные слухи. Откуда проникали эти сведения неизвестно, но говорили, что вместо продолжения службы некоторые вновь попадали в руки уполномоченных СМЕРШ и затем пополняли собой многомиллионное население ГУЛАГ’а. Говорили, что кто-то получил письмо от родственников, разыскивавших уехавшего на Восток и пропавшего бесследно.
         Среди солдат и офицеров действующей армии, с которыми часто приходилось встречаться, многие, особенно те, кто не успел еще повоевать (больше полгода прошло после окончания боев), встречались враждебно настроенные по отношению к нам, бывшим военнопленным. Часто вспоминался мне жест офицера, встретившего нас при пересечении демаркационной линии. О том, что сотни тысяч солдат и офицеров, ранее считавшиеся пропавшими без вести, возвращались из плена, молчали газеты, как будто этой проблемы не существовало.
            Меня крайне настораживали эти слухи. После пережитого мне совсем не улыбалось вновь попасть за решетку, да еще к своим. То, что я, к тому же, являлся сыном «врагов народа», (и мать и отец погибли в сталинских лагерях) добавляло мне беспокойства. Я вновь пожалел, вспомнив об этом, что отказался остаться дослуживать в армии при госпитале.
         Однажды объявили: желающие отправиться служить в строительные войска на Кавказ, могут записаться для оформления. Не долго раздумывая, я записался и стал ждать команды на отправку. В декабре 1945 года объявили посадку в эшелон теплушек, следовавший на Кавказ.
            Я прошелся последний раз по улице, прилегающей к станционным путям, мимо форта XVII, ворота которого были наглухо закрыты, и, как только последовала команда, занял место на нарах товарного вагона.

Drang nach Osten

Поезд тронулся, медленно миновали Торунь и поехали по Польше, часто останавливаясь на станциях. Навстречу шли поезда с войсками, состоявшими из только что мобилизованных на службу солдат под командой молодых лейтенантов, одетых так же, как и солдаты, в ботинки с обмотками.
           Шли на Запад и эшелоны с немцами, переселяемыми из Польши и Восточной Пруссии. На них, бывших врагов, было жалко смотреть. На станциях они высыпали из вагонов, исхудавшие, голодные, радовавшиеся каждому куску хлеба, который протягивали им бывшие военнопленные и «остарбайтеры», работавшие на них в качестве батраков еще совсем недавно. Поневоле вспоминалось: часто ли встречался мне во время плена немец, предложивший кусок хлеба? Такого встречалось отнюдь не часто.
        Эшелон очень долго шел через Польшу. Была длительная остановка в правобережной части Варшавы Праге. Здесь в развалинах пристанционных построек был убит один из наших, выскочивший ночью из вагона набрать воды в котелок из-под крана.

           Чем дальше на Восток, тем больше ощущалось неприязненное отношение к нам поляков. Вспоминая общение с ними в Холме, Торуне в Габловицах (Gabelndorf), при котором не только не было враждебности, а скорее были вполне дружественные отношения. я не мог понять причины этого. Только через много лет я смог предположить этому объяснение.
           В одном из вагонов была полевая кухня, так что во время пути нам ежедневно на остановках выдавали горячий обед, помимо сухого пайка и хлеба. Так что мы не только не испытывали голода, но и делились с тоже едущими на Восток, возвращающимися из Германии ранее угнанными туда женщинами.
          Уже в начала 1946 года пересекли границу. Сразу бросилась в глаза страшная нищета и разруха. На станциях поезд встречали женщины и дети, одетые в лохмотья, в надежде встретить кого-нибудь из своих. Расспрашивали нас, в тщетной надежде узнать что-либо. Несмотря на брань сопровождающих нас офицеров, подсаживали к себе в вагоны едущих куда-то попутчиков и подкармливали их.
          Слушали их рассказы о начинавшейся в колхозах мирной жизни - о заработанных за лето трудоднях, на которые ничего не причиталось: весь скудный послевоенный урожай отобран. С приусадебных участков, единственных источников существования, требовалось уплатить натуроплатой огромные налоги, да еще и добровольно-принудительна подписка на заем ...
           Большая часть бывших военнопленных в вагоне были в прошлом крестьяне, на них эти рассказы действовали угнетающе. Была очевидна огромная разница в уровне жизни и быта в победившей России по сравнению с побежденной и частично разграбленной Германией, освобожденной и тоже разграбленной Польшей.
           Ехали через Украину, Ростовскую область, всюду разрушенные станции, временно восстановленные мосты.       Проехали и Ростов, но стоянка была всего несколько минут. Успел увидеть только разрушенный вокзал, разбомбленные пристанционные хорошо знакомые постройки, взорванный знаменитый подъемный мост (рядом был возведен временный на деревянных опорах). Долгий многодневный путь по транскавказской магистрали, мимо Махачкалы, далее по побережью Каспия вдоль возвышающихся с правой стороны пути высоких гор. Миновали знакомую станцию Баладжары и прибыли, наконец, в Баку уже в начале февраля или конце января. Здесь уже пахло весной.

 

Это тоже я

Памяти В.И. Новводворской

    Ушла из жизни Валерия Новодворская – уникальный наш совремненик, человек иключительной нравственной чистоты, лишенныый малейших признаков малодушия, прямой до резкости, ничего и никого не боявшийся.

Своей бескомпромиссностью она напоминааеет мне бывших каторжан-революционеров, среди которых прошло мое детоство. Среди них было принято высказывать собеседнику все то, чего он заслуживает своими посупками, невзирая на его общессвенное положение и авторитет. Не случайно все они – мои соседи по дому общесва бывших политкаторжан в Болшево были репрессированы, большинство их подвергнуты «высшей мере наказания». В 2010 году мне довелось посетить мемориальное кладбище на мессте бывшего лагеря военнопленных «Зандбостель», где похоронены около 50 тысяч советских узников, о чем я написал в этом журнале http://lomonosov.livejournal.com/2010/05/07/.
       На фоне торжественной церемонии почестей своим соотечественникам, отдаваемым представителями военных ведомств стран-союзников, участие в ней России, представленной лишь мною-самозванцем, выглядело, мягко выыражаясь, недостойным.

       Валерия Ильинична, с ее обостренным ощущуеением неспраедливости, не смогла этого не отметить.
      Осмелюсь приессти ее слова, сказанные в программе «Клинч» Эха Москвы.  

«…А потом зайдите на сайт под названием «Ломоносов». 85-летний фронтовик Дмитрий Борисович Ломоносов, которого я, пользуясь случаем, искренне поздравляю с его победой, он честно воевал, попал в плен, потом в фильтрационный лагерь. Ну, поскольку в нем было 26 килограммов, видно, для лесоповала его сочли непригодным в отличие от майора Пугачева, описанного Шаламовым. Тоже не читали, да? «Последний бой майора Пугачева»? Хотя, и фильм даже такой был. И вот, он примерно первую половину своей жизни доказывал, что он не верблюд. Его нигде не брали на работу, потому что он был в плену, а сейчас он ведет сайт. И, вот, знаете, на днях он радовался, что ему не нужно слышать сталинский гимн, потому что он навестил тот лагерь, где был узником, и там как раз в Южной Саксонии было место очень больших боев, и там очень большое военное кладбище. Лежат американцы, лежат англичане, лежат сербы, лежат русские солдаты. И заметьте, какой компот. Американские солдаты, английские и даже сербские. Вот, посмотрите, что получается. Какая странная ситуация. Они все лежат под персональными крестами, персональные могилы, службу проводят священники протестантские, католические, флаги союзников развеваются. А наша могила – братская. Ни одного имени, ничего нет, ни одного цветочка, никакой службы, никакие священники ничего не читают. И стоит вот этот Дмитрий Борисович Ломоносов за всех с российским триколором и еще его друзья по интернету англичанин Ричард и его подружка, российская фракция. Вот так мы чтим своих погибших. И мне кажется, что ваша организация поступила бы гораздо разумнее, если бы поехала туда, нашла эти имена и поставила таблички, чем осаждать несчастное «Эхо Москвы».

Собеседник Новодворской г. Мищенко далее заверил, что они обязательно туда поедут…. Увы, никаких следов их посещений там не обнаружено.

Это тоже я

Май 1945. Продолжение. Возрождение и надежды.

          Вскоре за нами пришли английские санитарные автобусы, оборудованные висячими койками. Запомнился долгий путь по дорогам Германии через небольшие города и местечки, почти незатронутые войной и какой-то большой город, название которого не запомнилось, превращенный в почти сплошные, частично еще дымящиеся, развалины. Путь завершился в небольшом живописном городке, расположенном в долинах среди невысоких, покрытых лесом гор. Название его Хемер (Hemer). Находится он на территории земли Северный Рейн-Вестфалия. . Как я случайно недавно узнал, он является городом-побратимом подмосковного Щелково.

          На его окраине – бывший лагерь военнопленных Stalag VI-A, созданный на месте военного городка и заполненный в 1939 году пленными поляками. Впоследствии его узниками стали и советские военнопленные. Была там, как говорят, и особая «штрафная зона», в которой отбывали наказание «проштрафившиеся» пленники, принужденные работать в особо тяжелых условиях на каменоломне. Побывал там в штрафной зоне после очередного неудавшегося побега и мой друг Георгий Хольный, умерший 24 июля 2013 г. В интернете можно скачать его книгу – рассказ о четырехлетнем пребывании в плену (http://militera.lib.ru/research/erin_holny/index.html)


          Там и теперь казармы Бундесвера.

          В отличие от большинства лагерей, здесь были не только стандартные щитовые бараки, но и капитальные кирпичные трехэтажные здания.

          Вот, на месте этого бывшего лагеря военнопленных военная администрация союзников организовала лагерь «для перемещенных лиц» из России – сборный пункт для освобождённых из плена и трудовых лагерей бывших «остарбайтеров».

          В одном из таких корпусов был создан лазарет, оснащенный перевязочной и операционной палатами, в нем оказался и я.

          Освободившиеся из плена и рабства люди буквально упивались свободой. Поскольку питание было более, чем достаточным, главной заботой стала добыча спиртного. Рыскали по окрестностям, меняли продукты и одежду на спирт и самогон (в лагере был склад, забитый поношенными одеждой и обувью. Там я подобрал себе вполне приличные вельветовые штаны, рубаху, зеленый немецкий френч и крепкие ботинки).

          Обитатели одного из корпусов разъезжали по окрестностям на автомобиле без шин, на дисках.

          Увлечение спиртным привело к трагическому происшествию. Где-то неподалеку обнаружили целую бочку, установленную на двухколесной повозке, наполненную спиртом. Ее ночью приволокли к одному из корпусов. В какой-то из медицинских лабораторий проверили, не отравлен ли, и всю ночь распивали всем населением этого корпуса. А к утру уже выяснилось, что спирт был чем-то отравлен. Люди стали корчиться в судорогах, задыхаться и умирать. Срочно был поднят на ноги весь медицинский персонал лагеря, примчались и американские санитарные автомобили. Развернули прямо на газоне у корпуса лазарет, стали промывать желудки, но напрасно. Из всех, пребывавших в этом корпусе 400 человек спаслось лишь несколько, потерявших зрение, несколько человек были парализованы. Так и осталось неизвестным, не специально ли была подкинута эта отравленная бочка спирта.

          Среди населения лагеря оказалось много молодых женщин и девушек. Естественно, стали завязываться скоротечные романы и любовные связи. Вечерами в моей палате соседи по лазарету с восторгом делились своими достижениями на этом поприще. Я, еле передвигавшийся с помощью костылей, к тому же не успевший приобрести опыт в таких делах, с немалой завистью выслушивал их красочные описания любовных утех. Днем же, сидя у входа в здание на лавочке, с интересом поглядывал на прогуливавшихся мимо девиц, успевших приобрести европейские прически и нарядившихся в трофейные платья, щеголяя коленками и вырезами.

          Появились вскоре и советские газеты, переполненные сообщениями о том, как встретил Победу народ, как по всей стране проходят митинги, на которых трудящиеся высказывают огромную благодарность Партии и Правительству за заботу о народе, славят товарища Сталина за гениальное руководство Красной Армией в достижении Победы над врагом. После пережитого, эти газеты читать не хотелось.

          Тогда я вполне искренне воспринимал Сталина, как верховного главнокомандующего военными действиями. Однако, прочитав в Правде упоминание о нём, как «величайшем полководце всех времен и народов», я был просто поражен таким удивительным, как мне показалось, преувеличением.

          Появились в лагере и офицеры - представители командования Красной Армии. На большой центральной площади городка соорудили эстраду, украшенную портретами Сталина, Черчилля, Рузвельта. На митинге, на который собралось все «население» лагеря, выступали члены комиссии по репатриации. Рассказывали о положении на родине, оперируя обычными штампами, о героическом труде, патриотическом порыве и т.д. Призывали не поддаваться на агитацию представителей капиталистических стран, обещающих всевозможные блага, а на деле стремящихся к пополнению армии рабов. Родина помнит о вас, ждет и встретит как героев, говорили они в своих речах перед собравшимися.

          Думаю, что их речи если и играли какую либо роль в убеждении тех, кто не собирался возвращаться домой, то только отрицательную. Тем не менее, подавляющее большинство, и без всяких к этому призывов, стремилось скорее попасть на Родину. Этому стремлению не в силах были помешать распространявшиеся слухи о том, что там, дома нас ждет осуждение и наказание за предательство, выразившееся в добровольной сдаче в плен.



          Эту фотографию митинга я обнаружил в интернете. Вероятно, она была сделана кем-то из союзников. Я присутствовал на этом митинге: в числе немногочисленных инвалидов, меня усадили на скамью, поставленную у самой эстрады.

          Открылась полевая почта, и стало возможным отправить письма домой. Я написал письмо в Москву подруге мамы по сибирской ссылке – Калерии Васильевне Калмыковой, надеясь, что она уже вернулась из эвакуации. Судьба мамы, срок заключения которой уже истёк, я не знал, и, естественно, не знал ее адреса. Теплилась во мне надежда на то, что она не погибла в лагере так, как это случилось с отцом в 1939 году.

          Я сообщил Калерии, что жив, хотя еще не вполне здоров, и с нетерпением жду вестей о том, кто из близких мне людей живы и могут отозваться.

          Вскоре, на удивление быстро, стали приходить ответы с родины. Невозможно забыть реакцию тех, кто с дрожью в руках вскрывал свернутые треугольниками письма. Радость от сообщения часто сменялась скорбью и отчаянием: редко жизнь в оставленных на несколько лет семьях складывалась благополучно: оказывались умершими от болезней, голода и военных невзгод родители, дети или ближайшие родственники, погибли на фронте или пропали без вести братья, некоторые возвратились калеками…

          Особая история – жены… Считая, что их мужья погибли (некоторые получили извещения «похоронки»), два-три года не имея от них вестей, многие обзавелись новыми семьями и нарожали детей… Я помню, что, как правило, в большинстве случаев «неверные» жены горько каялись в этом, объясняя, что были убеждены в гибели своих мужей. Просили прощения, обещая любыми средствами искупить свою неверность. Помню, как в одном письме было сказано: « …буду тебе, дорогой мой любимый ноги мыть и юшку ту пить…»

          Насколько я помню, в большинстве случаев, мужья готовы были простить своим женам.

          Письма с родины, обычно читали вслух, их содержание переживали все вместе. Те, кто еще ответа не дождался, ждали его с трепетом: каждый ответ нес с собой не только радость, но и страдания…

          Среди солдат было много малограмотных, а то и совсем неграмотных. Мне, как «грамотею», приходилось писать под диктовку письма и читать ответы.

          Пришли письма и мне: от Калерии и мамы. Они уже не надеялись на то, что я жив. Увы, мама все еще была в лагере, о чем свидетельствовал обратный адрес: Новосибирская область, ст. Чаны, п/я №….

          Лагерь часто посещали и эмиссары других стран. Приглашали в Канаду и в Австралию, обещая свободную и благоустроенную жизнь, показывали и раздавали богато иллюстрированные рекламные буклеты. Я не помню, чтобы кто-нибудь «клюнул» на эту наживку: слишком велика была тоска по дому.

          Охранявшие лагерь американские «МР» не препятствовали выходу за его пределы. Несмотря на свои ограниченные возможности передвижения на костылях, я, все же, совершил несколько небольших прогулок. В окружающей местности располагались лишь небольшие немецкие хуторки, в окнах домов болтались белые флаги. Немцы хмуро копались на своих полях, стараясь не привлекать к себе внимания. Разговаривали неохотно, начиная разговор со слов «Hitler kaputt!»

          По дорогам встречались пешие колонны людей, несущих французские, бельгийские флаги, возвращающихся из Германии. Узнав, что мы - русские, а это не сразу было понятно из-за нашей пестрой одежды, они радостно окружали нас, поздравляя с окончанием войны.

          Стали комплектовать команды для возвращения в Россию, составлять списки. Приближалось время отъезда.
 


          В 2003 году мне в сопровождении детей удалось посетить Германию, в том числе и город Хемер. Тогда на территории бывшего лагеря размещалась германская войсковая часть. Перед воротами ее установлен этот памятный знак. Сразу за воротами, охраняемыми часовым, в небольшом одноэтажном домике – комната-музей с экспозицией, рассказывающей об истории лагеря. К сожалению, ничего о том, что здесь был еще и сборный пункт «перемещённых лиц» там не сказано.

          Дежурный офицер войсковой части любезно разрешил нам не только посетить комнату-музей на территории объекта, но мне пройти на ту площадь, где происходил упомянутый митинг. Там, практически ничего не изменилось, лишь выросли деревья, и вот я почти через 60 лет на этом «фатальном» месте. Попробуйте представить себе, что я ощутил, оказавшись там!

Это тоже я

Никто не забыт?

        4 августа в передаче радиостанции Зхо Москвы «Цена победы», которую ведет В. Дымарский, историк сотрудница СБб Эрмитажа Юлия Кантор уже второй раз рассказывала о надругательстве над памятью 75 тысяч советских военнопленных, погибших в фашистских лагерях г. Пскова http://echo.msk.ru/programs/victory/915617-echo/#element-text 
           Ранее, полтора года назад в этой же передаче она рассказывала о начале строительства на месте кладбищ нового микрорайона. При рытье шурфов и траншей экскаваторы извлекали кости погибших, их сгребали бульдозерами и свозили на свалку. И дети-несмышленыши гоняли в футбол черепами своих предков….
           И вот, сегодня уже заселяют дома, построенные на костях прадедов будущих жильцов….
           Прошло больше месяца со дня последней публикации об этом деянии псковских властей, имя которому я не могу подобрать в русском словаре…. К сожалению, она, похоже, осталась незамеченной общественностью…
           Давно наблюдаю с болью в душе отношение наших властей предержащих к памяти своих погибших в войне граждан, привык к виду осыпающихся и зарастающих бурьяном военных могил с покосившимися и обваливающимися стандартными надгробиями. Если они вблизи городов и населенных пунктов, то хотя бы косметический уход за ними ведется, но на местах бывших кровопролитных сражений по-прежнему заботу о памяти павших бойцов проявляют лишь добровольческие поисковые отряды, и роются в заросших блиндажах и осыпавшихся окопах т.н. «черные копатели».  
        Пора бы привыкнуть к этому, но вот уже больше месяца, как свидетельство об издевательстве над прахом моих погибших соратников столь тяготит, что я решил написать об этом, прервав свои рассказы о давно прошедшем.
       В 1 941-42 годах пропавшими без вести оказались около 3 млн советских воинов. Их страшная судьба отразилась на жизни их семей, лишенных даже той мизерной помощи, которая предоставлялась родственникам получателей «похоронки»…
        Мне непонятно, неужели многочисленным потомкам этих забытых погибших солдат войны безразлично то, как относятся наши органы власти к их останкам в местах известных военных событий и, в частности, там, где располагались когда-то кладбища немецких лагерей смерти, в которых погибало в эти самые тяжелые годы войны до 90% оказавшихся там узников? Почему известие о том, как поступили псковские власти с останками 75 тысяч замученных советских солдат, не вызвало всеобщего возмущения? И, при этом, мы помним ведь, какая истерика была поднята в России по поводу переноса (а не уничтожения!) с надлежащим церемониалом памятника «бронзовому солдату» в Эстонии!
           Мне удалось посетить в Германии места расположения лагеря военнопленных в сел. Зандбостель (вблизи Гамбурга) и концлагеря Берген-Бельзен (в окрестностях Ганновера). Я с завистью и горечью наблюдал, как заботливо и уважительно относятся наши бывшие противники к памяти «небронзовых» солдат, в каком порядке содержатся памятники и мемориальные кладбища.
           Часто слышишь слова, произнесенные когда-то незабвенной Ольгой Берггольц: «Никто не забыт и ничто не забыто!» Но так ли это?
           И еще. Кто-то из великих сказал, что война не может считаться законченной, пока не похоронен последний погибший в ней солдат. И что же, теперь, когда после официального завершения войны прошло почти 70 лет, она еще продолжается?
            Мне, одному из немногих еще живых участников войны, непередаваемо горько читать о действиях, подобных тому, что происходит в Пскове. Думаю, что мои еще живые немногочисленные сверстники были бы готовы ко мне присоединиться, но кто услышит их слабые стариковские голоса?
            Бывшие фронтовики, их здравствующие потомки, не утратившие уважения к памяти предков своих, отзовитесь!  
Это тоже я

Холм.

Сколько дней пришлось находиться в Лунинце вспомнить не могу: все это время сохранилось в памяти как один непрерывный день, наполненный болью в раненой ноге и чувством постоянного голода. Пайка черствого хлеба и пол-литра жидкой баланды из разваренной до прозрачности брюквы один раз в день только обостряли его.

Город находился недалеко от линии фронта, который напоминал о себе непрерывным гулом канонады, доносившимся с востока, и ночными налетами бесстрашных «кукурузников».  

Вскоре звуки фронтовой музыки настолько усилились, что казались неизбежными перемены в нашей судьбе. По суетливости в поведении охраны и звукам, доносившимся снаружи, стало понятным, что немецкие войска отступают, готовясь оставить город. Я наделся, и это мне казалось вполне вероятным, что нашим войскам удастся неожиданно для противника захватить город и освободить нас из плена.

Увы, эти надежды не состоялись.  

Подогнали грузовики, затолкали нас в кузова, наполнив их до предела, отвезли на станцию и перегрузили в грузовые вагоны, задвинув двери наглухо. Поезд тронулся, но куда нас везут невозможно было предположить: оконце, расположенное под крышей вагона в углу, было забито досками в нахлестку, в щели между досками можно было видеть только небо.

По карте расстояние между Лунинцем и Холмом, куда нас доставили, кажется небольшим, однако, ехали с многочисленными продолжительными остановками больше суток (ночь прошла в вагоне).

 

Холм.


         Наконец, двери вагона раздвинулись, подошел грузовик, прямо на пол кузова грузовика выгрузили нас, неходячих, вповалку и повезли. Ехали через какой-то город, судя по надписям и вывескам - польский, подъехали к воротам, за которыми - лагерь.

Ряды длинных, наполовину врытых в землю бараков, каждый из которых огражден колючей проволокой. Грузовик остановился за воротами у здания, над входом в который трепыхался немецкий флаг со свастикой. Перед зданием - небольшая площадь, по которой с деловым видом снуют немецкие солдаты, в стороне - группа молодых женщин в советской форме, поют хором «Вставай, страна огромная...», видно чего-то ожидают. Охраняющие их вооруженные винтовками постовые не обращают на пение никакого внимания. Думаю, что эта группа женщин из захваченного немцами полевого госпиталя. После недолгого ожидания грузовик подъехал к входу одного из бараков, где ожидавшие его прихода одетые в немецкую форму, но со странными красными петлицами люди, говорящие по-русски, очевидно служители лагеря - полицаи, стали нас по одному затаскивать в барак.
         В нос ударило жуткое зловоние. Полутемный проход по середине, по обеим сторонам от прохода – двухэтажные нары. Найдя свободное место на нижнем этаже нар, втолкнули меня туда.
         Сосед, лежащий слева от меня бормотал что-то в забытьи, не отвечая на мои вопросы. Сосед справа охотно ответил и ввел в курс дела.
         Лагерь считается лазаретом, в него свозят раненых. Город, в котором он находится - Холм, поляки называют его Хелм. Кормежка отвратительная, тот же, что и везде - немецкий паек: 240-250 грамм хлеба и жидкая баланда раз в сутки. В конце барака за перегородкой с дверью, на которой написано «Arzt», перевязочная. Но перевязочных материалов нет, делают перевязку только в обмен на пайку хлеба. Поэтому в бараке такая вонь - гниют запущенные раны.

От соседа я узнал, что пайка хлеба и «закурка» (щепотка табака на одну самокрутку) – лагерная валюта: служители лагеря, санитары и полицаи, оказывая пленным какие-нибудь услуги, делают это в обмен нее, после чего обменивают на сохранившиеся у пленных неизношенные обувь и предметы одежды. 
         Получил порцию баланды, вонючей, жиденькой, сваренной из той же брюквы, правда, попалось волоконце от мяса.

Настала ночь. Сосед слева, явно находясь в горячке, что-то шептал, бормотал, называя чьи-то имена. К утру затих. Оказалось - умер. Сосед справа сказал:

- Не говори никому пока. Если не заметят, получим за него хлеб и баланду, разделим.

Так и поступили. После «обеда» позвали санитаров, и они вытащили его наружу.

На следующий день после раздачи хлеба я со своей пайкой дополз до перегородки перевязочной, постучал туда. Дверь открылась и молодой парень в немецком кителе с красными петлицами, на которых нарисовано Arzt (врач), увидев в моих руках хлеб, впустил меня внутрь своего закутка, как должное, взял хлеб и, положив его в шкафчик, стал готовиться к перевязке. Налил в миску желтоватого раствора реваноля и, сопровождая свою работу расспросами о том, где попал, где служил, умело сделал мне перевязку. Сказал: приходить не ранее, чем через три дня - нет перевязочных материалов. Да я сам не смог бы столь часто лишать себя хлебного пайка – единственного более или менее калорийного продукта. Впрочем, раз в неделю выдавали по пачке табачных корешков, и я, некурящий, расплачивался ею за перевязку.

Настали дни мучительного ожидания неизвестного конца. Дни тянулись невероятно медленно, точками отсчета времени были раздача хлеба, так называемого чая (подкрашенной чем-то чуть сладковатой горячей жидкости) и баланды.

В бараке не было умывальника, а выходить наружу я еще был не в состоянии. Угнетало состояние немытого тела, рана нестерпимо зудела: в ней завелись черви. Сосед успокаивал: это хорошо, с червями быстрее заживает, они пожирают накапливающийся гной.

В зарешеченное окошко на противоположной стороне барака мне виден кусочек неба, колючая проволока, вдоль которой прохаживается часовой в каске с винтовкой за плечами.

В бараке ежедневно умирают, мертвецов не спешат уносить (соседи долго скрывают мертвых, получая за них хлеб и баланду).

Иногда в бараке появлялись «купцы», предлагавшие за кусок чего-либо съестного купить или обменять что-нибудь из одежды. Измученный голодом, усиленным необходимостью покупать перевязку за пайку хлеба, я соблазнился видом куска вареного мяса и отдал свою гимнастерку, еще сохранявшую приличный вид, в обмен на драную грязную рубашку. Сосед пристал: «дай откусить!». Не смог ему отказать, и он отхватил приличный кусок. Кажется, что до сих пор помню, какой вкус был у этого мяса с сохранившимся тонким слоем жира.
         
Дни невероятно медленно тянулись один за другим, не могу определить, сколько это продолжалось. Наконец, меня и еще несколько человек вызвали для переправки в другой лагерь. Не знаю, чем руководствовались начальники нашего барака. Возможно потому, что я был менее других истощен. От природы тщедушный, я меньше других страдал от голода.
             

Hohenstein (Ольштынек)

 

          На этот раз нас погрузили в сани, запряженные лошадьми, по два-три человека в каждые. Теми, в которых я сидел на подостланной соломе, правил штатский («цивильный») молодой поляк, очевидно мобилизованный для выполнения этой работы. Длинная колонна таких саней в сопровождении пеших конвоиров неспеша двигалась по улицам городка, на глазах у стоявших вдоль обочин людей. Часто кто-нибудь из них подбегал к саням и совал в руки то кусок хлеба, то яблоко, то вареную картофелину. Немцы, охранявшие нас, незлобиво покрикивали на них, но больше для вида.
          Привезли на станцию и погрузили в вагоны, дно которых было устлано толстым слоем соломы. Вскоре нас опять куда-то повезли. Ехали долго, два или три дня, страдая от жажды и голода: раза два выдали по сухарю и по черпаку баланды. Наконец, поезд остановился, раздвинулись двери вагона: прямо перед ними оказалось здание станции с вывеской «Allenstein».

Это тоже я

Никто не забыт и ничто не забыто! (Ольга Берггольц).

Итак, уважаемые «френды» и посетители моего блога, наступил 2011 год – год 70-летия начала Великой Отечественной войны. 

Еще в декабре я написал текст, посвященный трагическим последствиям войны и отношению к ним наших современников, но, не желая портить вам предновогоднее настроение, отложил его публикацию. 

Никто не забыт и ничто не забыто! Слова, произнесенные поэтессой-блокадницей Ольгой Берггольц, стали многократно повторяемым лозунгом, символизирующим обязанность общества хранить и уважать память тех, кто пал жертвой военных невзгод.

Так ли это в современной действительности?

Чтобы получить на это ответ на это утверждение, достаточно послушать передачу радио Эхо Москвы «Цена победы», прозвучавшую в понедельник 20 декабря.

Меня удивила крайне сдержанная реакция, если не сказать равнодушие слушателей, хотя речь шла о трагических следах Отечественной войны и преступном отношении к ним региональных (только лишь?) властей. Последовало лишь 7 весьма спокойных комментариев, из них лишь четыре по существу.

Неужели в стране, потерявшей в минувшей войне каждого восьмого жителя, может существовать такое равнодушие к трагической судьбе предков?

Цитата из передачи: «В Пскове построили жилой квартал, многоэтажки для военных из псковской десантной дивизии, многие уже там сейчас живут. Комфортные квартиры, как написано в статье Юлии Кантор, для офицеров и их семей, которые, понятное дело, всю предыдущую жизнь мыкались по общежитиям, баракам и гарнизонным коммуналкам. Они получили эти квартиры в рамках программы по улучшению жилья. Скоро должно быть построено еще 2 многоэтажных дома, часть квартир в них займут военные, в остальные вселятся гражданские лица, которые вложились в это строительство на коммерческих условиях. Но! До войны на этой территории был военный городок, и, в принципе, известно и есть даже обелиск в этом месте, на котором написано – и это самое главное, вот сейчас это самая важная часть этой истории – что на территории этого военного городка во время оккупации Пскова с 1941-го по 1944-й год было уничтожено фашистами в концлагере, обратите внимание на эту цифру (это не опечатка и не оговорка), она такая и есть, 75 тысяч человек военнопленных и мирных жителей. Вот эти 75 тысяч человек находятся ровно в этом месте, где сейчас в центре современного города Пскова строится новый жилой комплекс. Вот.»

Если бы это не было правдой, трудно было бы себе такое представить. Квартал жилых домов, возведенных на трупах соотечественников!

Это ли не преступление против совести, национальных обычаев, православных традиций, наконец?!

Ведь те, кто выдавал разрешение на отвод земельного участка на строительство, не могли не знать о том, что на нем находится! Строительству предшествовали проектно-изыскательские работы: любопытно было бы взглянуть на результаты обследования грунтов для расчетов фундаментов зданий – к какой категории отнесены проектировщиками основания, состоящие из земли, перемешанной с человеческими костями…  Строители, выполнявшие работы по укладке фундаментов, прокладке коммуникаций, вместе с комьями земли выбрасывали наверх кости и черепа, которые просто вывозили на свалку… Хотелось бы спросить у них, что они испытывали при этом?

Можно понять то, что после завершения войны выросло уже несколько поколений людей, знающих  о ней лишь по рассказам и кинофильмам. Но ведь почти нет семьи, в которой  не было бы деда или прадеда, погибших или без вести пропавших на войне, и чем объяснить отсутствие у потомков уважения к памяти предков, павших на той страшной войне?.

На территории жилого квартала из земли вымываются кости незахороненных, и несмышленыши-дети играют в футбол черепами – не черепами ли ваших дедов, потомки пропавших без вести солдат войны?.

Меня давно уже не удивляет цинизм и равнодушие наших власть имущих. Недавно собирались правители Санкт-Перербурга строить мусороперерабатывающий завод на Невском Пятачке, где на каждом кВ. метре по два солдатских трупа; слава Богу, возмущение общественности привело к остановке этого намерения.  

Государство расходует сотни миллиардов на престижные стройки в виде зимней олимпиады на черноморской ривьере или моста на Русский остров во Владивостоке, на десятки роскошных резиденций высокопоставленных правителей государства и регионов и не находит ничтожных, по сравнению с этими затратами, средств для финансирования работ по поиску и перезахоронению десятков тысяч неизвестных солдат, оставшихся на местах былых сражений.  

Мне представляется, что Псковская история, рассказанная в упомянутой передаче, - позорное пятно на репутации посковских региональных и российских властей.

Какие меры следовало бы предпринять, чтобы накануне 70-летия начала войны побудить наши власти предержащие бережно относиться к памяти павших в ней неизвестных солдат?

"НИКТО НЕ ЗАБЫТ ?"

(О. Петров)

"Никто не забыт и ничто не забыто".
Но как же понять тебя, Родина-мать?
В час трубный ты нас позвала на защиту
И с верой в тебя мы ушли воевать.

Мы сделали все, что смогли, как сумели.
Мы преданы были тебе до конца.
Иные из нас полюбить не успели,
А кто-то оставил детей у крыльца.

Теперь мы лежим по лесам и долинам,
Нас много в селениях, в топях болот.
Родная, очнись! Каждый был тебе сыном.
Неужто устала от прежних забот?

Лежим? Нет, мы даже сейчас атакуем,
Землею хрипим, забивающей рот.
И, ржавые стиснув винтовки, воюем,
И матерно кроет опять пулемет.

Но, Родина, нет! Ведь не ты нас забыла
И нет для тебя неизвестных солдат.
То люди не помнят о наших могилах,
Хоть скорбь напуская, у гроба молчат
.

"Никто не забыт и ничто не забыто".
Картофель растет хорошо на костях.
Вы ешьте. Теперь не нужна их защита.
Но, вспомните, вспомните вы о бойцах.

Об этой «стройке на костях» можно прочитать в статье А. Старкова «Концлагерь Шталаг 372 - стройка или зона памяти?» museum.fondpotanin.ru

Это тоже я

Нет худа без добра.

Оставшись на две недели без интернета, понял, какую информацию доводят до обывателей наши достославные СМИ.
                  В выпусках известий телезрители видят Президента и премьера, посещающих коровники и лаборатории, где им демонстрируют свои достижения и где к ним обращаются за помощью, которая тут же предоставляется. Если не считать неприятных событий на Кавказе, в стране все замечательно: зарплата и пенсии растут, ВВП увеличивается, квартиры строятся. Есть и недостатки – коррупция, с которой успешно борются, где-то случаются аварии, не без этого…
                 Случаются и проявления социальных конфликтов, но наш деятельный премьер, он же – нацлидер реагирует немедля, лично разрешая проблему и призывая к порядку ответственных чиновников и владельцев предприятий.
                 Остальное время между выпусками известий заполнено «развлекаловкой», аполитичными сериалами, в которых в современных интерьерах новых квартир, в ресторанах и постелях разыгрываются любовно-бытовые сцены. Особое внимание уделено имитации судебных процессов, в которых рассматриваются дела, обвиняемых в совершенных преступлениях, выступают адвокаты и прокуроры, а судьи, внимая их речам, принимают решения, не вызывающие у зрителя ни малейших сомнений в их справедливости.
                 В общем, весьма благостная картина с полным единодушием между властью и населением, 70% которого с полным доверием относятся к нацлидеру и Президенту.
                 После привычного знакомства с ситуацией в стране, обсуждаемой в интернете с самых различных политических позиций, с сообщениями о делах и явлениях, о которых официальные органы умалчивают, создается впечатление, что Россия в телевизоре и Россия в интернете – разные страны….
                 Сколь ни мала в интернете доля критически настроенных ресурсов, пользование им внушает оптимизм: помимо Единой России, Путина с грызловыми-якименками, есть и  Другая Россия, в которой существует  и функционирует свободная, и разнообразная мысль, проявляющаяся в острых дискуссиях, часто с антагонистическими представлениями.