Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Это тоже я

Торунь, продолжение.

Жизнь в лагере шла по привычному порядку, от утренней раздачи хлеба с «кавой» - сладковатой подкрашенной чем-то теплой жидкости до отправки на работы. По возвращению с работы направлялись к общей кухне, где раздавалась баланда после долгого движения очереди к раздаточному окну.
       Баланду выпивали на ходу, пока нас разводили по своим зонам. Лепешки, привезенные из командировки «к бауэру», вскоре закончились, быстро истощились и накопленные там "килограммы здоровья", и я вскоре вошел в обычное полуголодное состояние.
       Лагерь был плохо обустроенный, в бараках, где почему-то стояли не привычные нары, а двухэтажные деревянные койки, было холодно, редко расставленные печки, топившиеся брикетами из угольной пыли, плохо согревали продуваемое помещение.
     В отличие от порядка, существовавшего в форте 17, где рабочие команды формировались постоянным составом, здесь они каждый день образовывались случайным образом.
      Поэтому, главная забота обитателей лагеря состояла в том, чтобы при распределении по работам попасть туда, где можно чем-нибудь «поживиться».
       Утром, после завтрака все работоспособное население лагеря после построения, пересчитывания и проверки сгонялось через ворота на улицу, смежную с союзниками, выходившую к главным воротам лагеря.
      Образовавшаяся толпа все время была в движении и толкотне. Нужно было до прихода конвоев занять такую позицию, чтобы вовремя выскочить по вызову на хорошую работу, и уклониться от работы невыгодной, отступив назад и смешавшись с толпой. Когда же приходил конвой, а конвоиров, водивших всегда в определенные места, узнавали, движение толпы приобретало характер свалки. Вмешивались охранники и полицаи, лупили дубинками по спинам и головам, но это помогало мало.
       В теплом, по сравнению с Россией, климате Польши картофель закладывали на хранение в длинные бурты на краю полей и вдоль дорог. Эти бурты закрывали соломой и присыпали землей, оставляя отверстия (продухи) через определенное расстояние. На работах по устройству таких хранилищ, или на строительных работах вблизи таких буртов, можно было спереть несколько картофелин, запрятав их в складках одежды, с тем, чтобы дома сварить или испечь в печке, топившейся в бараке. На эти работы, а также на работы по перегрузке овощей в вагоны или из вагонов в телеги или грузовики, требовалось много рабочих. Туда все стремились попасть и когда приходили знакомые конвоиры, начиналась свалка. Приходили конвоиры, отводившие на работу в песчаный карьер, на рытье убежищ, на стройки и другие неприбыльные места, то тоже начиналась свалка, но уже в обратном от ворот направлении: поскольку добровольцев эти работы не было, дежурные полицаи хватали ближайших пленных и силой выталкивали их за ворота в распоряжение конвоиров.
        Из-за проволочной ограды эту картину наблюдали наши союзники, откормленные, опрятные, тепло одетые, неспеша прогуливавшиеся по территории своей зоны. Картина была достойной внимания, если представить себе внешний вид наших военнопленных - изможденных «доходяг» в грязных оборванных шинелях с оторванным хлястиком, котелком, болтающимся за поясом, в пилотках, нахлобученных на уши, с надписями «SU» на спинах. Иногда кто-нибудь бросал из-за ограды банку овсянки, начинавшаяся из-за нее драка была занятным зрелищем для скучающих англичан.
        Навсегда запомнилась фигура пожилого английского офицера в шинели с поднятым воротником, теплой суконной фуражке, попыхивающего трубкой, флегматично наблюдавшего за происходящим за проволокой.
       Упомяну, кстати и об отношениях с нашими союзниками.
       Они всегда были приветливы по отношению к нам. Часто, когда представлялся случай, помогали, передавая съестное. Однако, все передаваемое - остатки от обеда, все равно, подлежавшие выбрасыванию. Они охотно торговали съестным в обмен на кустарные изделия наших инвалидов-умельцев. Французы и итальянцы проявляли больше сочувствия: когда встречались с ними на работах, они часто отдавали свои бутерброды, принесенные из лагеря. Из числа многих народов, представленных в лагерях, лишь только сербы готовы были делиться последним куском.
       Читая и слушая сообщения об известных событиях в Югославии, я не мог не вспоминать о сербах с участием и великой благодарностью к ним.
       За весь период пребывания в этом лагере только единожды мне повезло: я попал в команду, направленную в один из фортов, где находился вещевой склад.
        Из товарных вагонов, поданных по подъездным путям к складу, прямо на землю в очевидной спешке вывалиили их содержимое: тюки различной гражданской одежды и большое количество немецких солдатских чулок в больших связках. Сортировкой этого «барахла» занимались румынские солдаты. Мы же таскали связки отсортированных вешей на скалад, где по указанию немецкого фельдфебеля раскладывали их на стеллажах. Откуда здесь взялись гражданская одежда и обувь, пальто и костюмы, платья и даже детские вещи, я не мог понять. Уже после войны, вспоминая об этом, я подумал, что это были эвакуируемые
из складов при восточных концлагерях вещи уничтоженных там узников…. Не представляя себе, каким образом удастся «реализовать» украденные вещи, поменяв их на пищевые продукты, мы все же сколь было возможно, припрятали на себе кому что удалось. Я почему-то соблазнился чулками: они, толстые и мягкие на ощупь, мне казались теплыми.
       Вначала мы пытались делать это втайне от румын, но, увидев, что они делают то же самое, не стесняясь нас, перестали от них прятаться.
       И вот – удача!
       Пока после окончания работы мы стояли у ворот склада в ожидании транспорта, я поменял украденные чулки на длинный тонкий батон белого ароматного хлеба у подбежавшего шустрого польского парнишки. Кажется, до сих пор помнится вкус этого батона, который я тут же и сожрал!!
       В отличие от форта 17, где порядок внутри лагеря поддерживался немногочисленными немецкими ефрейторами, которыми командовал отлично владевший русским языком унтер-офицер, здесь активно использовались русские полицаи, как правило, набранные из числа бывших уголовников, а также привлеченные на службу жители города поляки. В стремлении заслужить благорасположение комендатуры, они проявляли особое усердие при проверках и формировании рабочих бригад, выгоняя из бараков замешкавшихся «хефтлингов», используя палки и кастеты. С одним из таких «добровольцев» мне пришлось познакомиться, о чем я расскажу позднее.
       Появились в лагере и власовцы. Они ходили по баракам, агитируя вступать в РОА, но не было заметно их успехов в этом. Мой сподвижник по работе у бауера, бывший летчик, записавшийся в РОА, был единственным из числа моих изнакомых пленных. Непонятно, что заставило его так поступить, он не объяснял, чем был мотивирован этот поступок.
        Время – к зиме, выпал снег, подморозило, и при земляных работах стало трудно пробивать смерзшийся верхний слой грунта. А земляных работ прибавилось: немцы стали готовить оборонительные сооружения вокруг города.
      Наступил и Новый 1945 год. Утром 31 декабря нас обрадовали: выдали буханку не на 12, как раньше, а на 6 человек! Решив, что это своеобразное новогоднее поздравление, съели хлеб, тогда и выяснилось: выдали сразу за два дня! Вот так Новый Год!
       Приближался фронт. Стали отчетливо доноситься раскаты грома – фронтовой канонады. Мы жили в тревоге и ожидании следующей эвакуации. За проволокой в лагере союзников постепенно пустело: англичан уже начали вывозить.
    неисповедимы пути Господни! Кто бы мог подумать, что в это время по другую сторону фронта вели наступление на Торунь и Бромберг (теперь Быдгощь) мои бывшие однополчане-кавалеристы! Я узнал об этом уже через много лет после войны, рассматривая карты боевого пути корпуса.

* * *

В начале следующего месяца намечен мой «вояж» по местам, о которых рассказано в последних постах. По возвращению, не замедлю рассказать о своих впечатлениях.

Это тоже я

Эскадрон связи 4 гв. кавалерийской дивиии.


В начале сентября 1943 года войсками армии генерала Болдина был осуществлен прорыв германской обороны на Брянском направлении, и в образовавшуюся брешь введены дивизии 2-го гвардейского кавалерийского корпуса с задачей перерезать железную дорогу Брянск — Смоленск, захватить переправы через Десну, уничтожить базы снабжения, линии связи, блокировать пути отступления противника.     

Кавалеристы, действуя во вражеском тылу, в направлении на Жуковку, разгромили станцию Бетлица, где стояли эшелоны с боеприпасами и пополнением. Не задерживаясь, устремились к Десне, по пути громя обозы, тыловые службы и отдельные гарнизоны.

Части Ставропольской (4 гвардейской) дивизии корпуса внезапно появились в Гришиной Слободе, в коротком ожесточенном бою взяли станцию. Захватили огромные склады и с десяток эшелонов. Во многих местах взорвали рельсы. Одновременно части 3-й и 20-й дивизий переправились через Десну, захватили Рековичи, блокировали железную дорогу, в результате противник остался без снабжения, и часть группировки его войск оказалась в полуокружении.

Задача, поставленная кавалерийскому корпусу, была в основном выполнена, но цена, которую пришлось заплатить, оказалась очень высокой. При выходе из рейда после прорыва через боевые порядки войск противника, превосходящего численностью и вооружением (кавалеристы располагали только стрелковым оружием и шашками), в строю оставалось менее половины численного состава.

18 сентября 1943 года был опубликован Приказ Верховного главнокомандующего:

«2-й гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Крюкова в боях при форсировании реки Десна 11–15 сентября 1943 года показал образцы отличной боевой выучки, стойкости и умения маневрировать.

Части корпуса, прорвавшись в тыл противника, форсировали реку Десна, захватили плацдарм на западном берегу этой реки и удерживали его в течение четырех дней до подхода нашей пехоты, отбив многократные контратаки крупных частей немцев, поддержанных танками и авиацией.

За смелые и решительные действия при форсировании реки Десна представить 2-й гвардейский, кавалерийский корпус к награждению орденом Красного Знамени.

20-ю Краснознаменную ордена Ленина кавалерийскую дивизию из состава упомянутого кавкорпуса преобразовать в 17-ю гвардейскую Краснознаменную ордена Ленина кавалерийскую дивизию. Командир дивизии генерал-майор Курсаков Павел Трофимович. Преобразованной гвардейской дивизии вручить Гвардейское Знамя»

Дивизии корпуса были выведены в тыл для отдыха и пополнения, частью которого был и наш «ковровский» маршевый эскадрон.

В своих предыдущих «постах» я рассказывал лишь о том, чему сам был свидетелем и о тех событиях, в которых непосредственно принимал участие. Происходившее в масштабах «театра военных действий», мне – рядовому бойцу, кругозор которого ограничивался видимым из-за бруствера окопа, не могло быть известным. И далее я буду придерживаться этого правила. Здесь же я сознательно его нарушил, рассказывая о событиях, происходивших на целом участке фронта, о которых узнал уже много лет спустя, после войны из книги С.Н. Севрюгова – начальника штаба 20-й (17-й гвардейской) дивизии, бесед с начальником артиллерии корпуса генералом В. Э. Шомоди, командирами полков К.П. Игнатьевым, И.И. Гудымом.

Дело в том, что в многочисленных трудах по истории Отечественной войны и мемуарах командующих фронтами и армиями крайне редко упоминаются действия кавалерии, в том числе и о 2-м кавалерийском корпусе. Мне приходилось слышать неоднократно от офицеров-фронтовиков о том, что им об участии кавалеристов в боевых действиях ничего не известно, да и на передовой их-де  не встречали.

И это понятно: ведь, как правило, кавалеристы совершали глубокие рейды в тылы противника, а если приходилось держать оборону на отдельных участках фронта, то на переднем крае они ничем не отличались от пехоты.

Может быть, это выглядит наивно, но мне – бывшему кавалеристу принижение участия кавалерии в войне попросту обидно.

* * *

Нашу колонну встретил старшина из штаба корпуса, указал место расположения – на опушке соснового леса перед невспаханным полем, зарастающим кустарником, передал распоряжение соорудить землянки и ожидать указаний. Землянки разместить среди деревьев, не выходя за пределы леса, чтобы не демаскировать наше расположение.

По примеру бывалых солдат, вырыли неглубокие прямоугольные ровики, над ними поставили «шалашиком» стропила из кольев, настелили дерном и присыпали землей.

Приехала полевая кухня, и наши котелки наполнили рисовой кашей с мясом. Желающие подходили за добавкой, и повар не отказывал, посмеиваясь: «Это вам не тыловая баланда!»

В ожидании распоряжений разбрелись, как обычно, в поисках земляков. Нам, прибывшим из далекого тыла, было любопытно слушать рассказы солдат-фронтовиков о только что закончившемся рейде. Я заметил, что они с охотой и подробностями вспоминали, как были захвачены немецкие армейские склады, наполненные продовольствием и винами, и как азартно «дегустировали» их содержание, но о кровопролитных боях, в которых пришлось участвовать, говорили лишь вскользь и с явным нежеланием вдаваться в подробности.

На следующий день последовала команда к построению. На большой поляне перед нами выступил кто-то из членов штаба корпуса.

- Настала ваша очередь выполнить патриотический долг перед советской социалистической родиной, следуя призыву Партии и товарища Сталина, в рядах прославленного 2-го гвардейского кавалерийского корпуса, первым командующим которого был легендарный командир генерал Доватор – сказал он. – Теперь корпусом командует Крюков, которому только что присвоено звание генерал-лейтенанта. Отныне вы – доваторцы!

Далее он зачитал приказ Верховного главнокомандующего, процитированный ранее, и передал слово писарю штаба, который начал перекличку с распределением прибывших по дивизиям и полкам. 

Я  и мой товарищ по радиовзводу - Миша Лопато получили направление в штаб 4 гвардейской кавалерийской дивизии, в эскадрон связи.

Службы штаба дивизии и эскадрон связи располагались неподалеку в лесном хуторе. Командир эскадрона капитан Пономаренко сказал несколько приветственных слов, из коих запомнилось «Вы мне портите строй, оставаясь без боевых наград. Служите, заслуживайте, а за мною дело не станет!».

Я  оказался в штате радиостанции «РСБ-Ф» (радиостанция скоростного бомбардировщика фронтовая), размещавшейся в крытом кузове грузовой автомашины «ГАЗ-АА», трехосной полуторатонки. Командиром рации был младший лейтенант Сковородко, его заместителем - Паша Орзулов, старший сержант. После войны Сковородку отыскать мне не удалось, хотя очень этого хотелось, дальше видно будет почему, а Орзулов объявился в Москве на одном из очередных слетов однополчан. Вскоре после встречи я получил письмо от его соседки (он жил в Донецке), сообщавшей о том, что он и его жена погибли от угара. Они жили в собственном домике с печкой, топившейся углем, что всегда таит в себе такую опасность. Мне, вместе с уже служившим на рации рядовым радистом, фамилии которого я не запомнил, полагалось нести сменные дежурства, обеспечивая непрерывную связь со штабами корпуса и фронта. Дежурства продолжались по двенадцать часов, так что мы встречались с ним лишь при пересменках и во время переездов, 

Сковородко проинструктировал меня, как обращаться со станцией, и несколько дней следил за тем, как я принимал и передавал радиограммы, работая на ключе. Казалось, он был удовлетворен, сделав лишь несколько формальных замечаний.

Служба в эскадроне связи при штабе дивизии была намного безопасней, чем в полках, и, тем более, - в эскадронах. Штаб, как правило, располагался в нескольких километрах от переднего края, его лишь иногда достигали снаряды немецкой артиллерии и налеты авиации. Правда, нашу рацию в штабе не любили и при перемене места его расположения старались отогнать нас подальше. Причина в том, что, как только мы начинали передавать сообщения, немцы пеленговали наше положение и начинали артиллерийский обстрел, хорошо зная, что рядом находится штаб.

Я быстро понял, насколько мне повезло при распределении пополнения. Хотя насколько, я смог оценить лишь тогда, когда оказался в полковых связистах, и уже значительно позже, после окончания войны. Мой соратник по пребыванию в Коврове Петр Марфушкин оказался сменным радистом на такой же радиостанции РСБ-Ф при штабе 17-й гв. кавалерийской дивизии и вполне благополучно «довоевал» до конца войны. И кроме него и Михаила Лопато, по болезни отправленного в госпиталь, а затем попавшего в Дунайскую флотилию радистом, в списках более 3000 ветеранов корпуса, составленных А. Д. Тарасенко - председателем советом ветеранов корпуса в 1980 году, более никого из «ковровцев» я не обнаружил. Вполне вероятно, что никого из них не осталось в числе живых.  И не удивительно: срок жизни на фронте полкового связиста краток: при ожесточенном артиллерийском или минометном обстреле противником наших позиций и налетах пикирующих бомбардировщиков, когда солдаты прижимаются к стенке окопа или скрываются в блиндажах, зачастую рвется связь. И командир эскадрона, которому в такие моменты связь жизненно необходима, требует ее немедленного восстановления. Вот и вылезает связист из окопа под бомбы и мины, чтобы отыскать место разрыва и срастить порванную линию связи. И часто уже не возвращается …

Огромную роль в судьбе солдата значили везение и случай. Кому-то, оказавшемуся на относительно спокойном участке фронта, например, на Карельском, повезло: он мог оставаться невредимым в течении одного-двух лет. Кому-то – еще больше: оказавшись в БАУ (батальон аэродромного обслуживания), в артиллерийском дивизионе орудий или минометов крупных калибров, в ротах или взводах охраны складов или военных объектов, он мог провоевать с первых до последних дней войны, не получив и царапины.

Большинству же судьба не благоволила. Окзавшись по ее воле в составе пехоты (да и кавалерии), они пополнили собою категорию, именуемую в военной статистке «боевые потери». И срок жизни рядового солдата на переднем крае от нескольких минут до месяца, в зависимости от интенсивности боевых действий.

Мне приходилось иногда читать и слышать о том, кто прошел всю войну от первого до последнего дня, находясь на передовой и не будучи раненым или контуженным. Такого просто не могло быть.

Итак, оказавшись в эскадроне связи при штабе дивизии, я почувствовал себя «баловнем судьбы»: почти в безопасности и в относительном комфорте.