?

Log in

No account? Create an account
Это тоже я

lomonosov

Дмитрий Б. Ломоносов


Entries by category: лытдыбр

Еще жив! (Март 1945)
Это тоже я
lomonosov
      Сквозь туман прошедших лет и остатков событий, еще сохранившихся в памяти, видится, как раздвинулись двери вагона, и лежащих на полу его живых и мертвых стали вытаскивать волоком на мощенную булыжником, присыпанным снежком площадку железнодорожной станции. Моих тогдашних ощущений еще хватило на то, чтобы заметить смену вагонного смрада на свежесть чистого воздуха и холод еще зимнего утра.
      Многие годы мне не было известно, как называлась эта станция и далеко ли она находилась от лагеря, куда мы были доставлены. Лишь в 2003 году, впервые приехав в Зандбостель по приглашению д-ра Клауса Фолланда – руководителя музея лагеря военнопленных (Stalag XB) и администрации города Бремервёрде, я узнал, что происходило это на грузовой площадке городского вокзала 9 марта 1945 года. Ни само здание вокзала, ни вагоны, доставившие нас, ни строения вокруг в памяти не остались, вероятно ничего этого я не видел, но помнятся уходящие куда-то вдаль от моей головы, лежащей на земле, ряды булыжников и швы между ними. Эта «картинка» казалась столь отчетливой, что я почти уверен был: непременно узнаю это место. И в первый же час по прибытии, благо отель оказался вблизи вокзала, я сопровождении Клауса Фоланда отправился искать это «фатальное» место.


Отель Дауб в Бремервёрде, слева городской вокзал.


Здесь разгружались вагоны.

      Выйдя из здания вокзала на перрон, я прошел вдоль него до грузовой площадки (дебаркадера) в поисках запомнившейся мне картинки – отмостки. Увы, нет, под ногами не булыжник, а аккуратно уложенные с притесанными гранями гранитные плиты… Подумал, что или это какое-то другое место, или впоследствии отмостку переложили. Высказал свои сомнения Клаусу, но он уверенно утверждал, что именно здесь разгружался эшелон. Неходячих здесь грузили в кузова автомашин, а тех, кто мог двигаться самостоятельно, гнали пешком до лагеря, находящегося отсюда в 12 километрах. Меня окликнул сын: он обнаружил на самом краю платформы кусок площадки, сохранившей прежний вид отмостки.
      Я прошел туда, и вдруг, меня словно электрическим током ударило! Я УЗНАЛ!!! УЗНАЛ!!! Облицованный каменными плитами край дебаркадера и платформа, мощенная булыжником вдруг вновь встали перед моими глазами! И не только образы, но и, казалось, парашно-трупная вонь вагона, сменившаяся прохладным воздухом с легким запахом мазута, нестерпимая боль от каменных плит борта платформы, врезавшихся мне в кожу, обтягивавшую скелет, когда меня волоком вытаскивали наружу, сходящиеся вдали полосы швов между камнями брусчатки, оказавшейся прямо у моих глаз…. Казалось, я физически перенёсся в то время и в то состояние… Мне явно не хватает слов, чтобы текстом передать ощущения, испытанные в этот миг…
      Мне с усилием удалось унять рвущееся из груди сердце, пытаясь не дать это заметить сопровождающим, засунув в рот таблетку валидола. Хорошо, что в этот день посещение лагеря не планировалось. Подумал, что еще раз сегодня подобную встряску мне будет очень нелегко перенести. Однако, от бдительного Клауса это моё переживание не укрылось, и он отметил это в своей статье, помещенной в местной газете.


Вот только это и сохранилось в памяти о месте прибытия…

      Впервые эту экскурсию в далекое прошлое почти 60-летней давности я совершил в 2003 году. Впоследствии мне удалось еще дважды побывать в Бремервёрде и Зандбостеле, и каждый раз я приходил к этому месту, туда, где я уже вступил одной ногой в ладью Харона и лишь чудом удержался на этом свете.
Дальнейшего пути от места разгрузки вагонов до лагерного лазарета я не помню, вероятно я находился в полубессознательном состоянии.
      Как рассказывал мне позже санитар лазарета, сортировку «груза» пришлось выполнять ему с группой коллег, возглавляемых русским военнопленным лагерным врачом – бывшим флотским врачом доктором Дьяковым.
      Груда тел, лежавших на платформе станции, представляла собой омерзительное зрелище: грязные, вонючие скелеты, облаченные в рваные замызганные шинели, с лицами покрытыми струпьями, живые вперемежку с мертвыми…. Обнаружить среди них еще живых было несложно: на живых чуть ли не сплошным слоем копошились вши…
      Живых вповалку грузили в кузов грузовика и везли в лазарет в барак санобработки. Там их одежду отправляли на термообработку в автоклавах, стригли наголо, покрытые волосами части тела обрабатывали каким-то специальным раствором и направляли под душ.
      Первый раз пришел в себя на бетонном полу душевой кабины под струями горячей воды.
      Второй раз, очевидно, после того, как меня чем-то укололи или дали что-то понюхать, - прислоненным к стеклу рентгеновского аппарата, к которому меня пытались приставить два санитара, а я всякий раз сползал на пол.
      И окончательно пришел в себя, обнаружив лежащим голым на нижней полке двухэтажной койки на шинели, прикрытым сверху своим тряпьем. Почувствовал даже некоторое блаженство от того, что меня не жрали вши. Не ощущалось и привычное чувство голода, хотя не помню, когда перед этим пришлось что-то пожевать….
      Прежде всего, стал осматривать и ощупывать себя. Обнаружил, что почти не могу двигаться. Кости спины болели от жесткого ложа, но повернуться или подоткнуть под себя шинель нет сил. К ногам как будто привязаны пудовые гири, поднять которые нет возможности. Руки, также отягощенные неимоверной тяжестью, движутся с огромным напряжением сил.
      Ног по-прежнему не чувствую, ступня правой ноги и пальцы левой - черные, очевидно отмороженные. Кто-то сунул мне под нос кусок стекла. В нем я увидел отражение своего лица и не узнал в нем себя. В стекле на меня смотрел череп, глазами, провалившимися в ямы глазниц. Вместо носа - узкая полоска хряща, нет ни щек, ни губ, ни подбородка. На костях черепа болтается морщинистая серая кожа, сквозь которую проступает рельеф чеюстей. Ощупывая себя, убедился, что все тело - голый скелет, на который напялена такая же серая морщинистая кожа, не скрывающая очертаний костей. Вместо «пятой точки» (места, которым сидят) - кости таза с провалом между ними. Нога у тазобедренного сустава обхватывается кистью руки так же, как рука у запястья.
      Хотелось закрыть глаза и вновь провалиться в небытие, я оста-навливал себя напряжением воли.
      Вокруг себя стал слышать голоса разговаривающих между собой соседей, лежавших рядом. Они обсуждали в этот момент мое возвращение к жизни. Я подал голос, он тоже был не мой, какой-то хриплый дискант.
      Выяснил, что происходит вокруг меня.
      Узнал, что нахожусь в лазарете очередного на моем пути лагеря Stalag XB, расположенного где-то между Гамбургом и Бременом. Этот лагерь - интернациональный, в нем содержатся военнопленные, наверное, из всех европейских стран. Для советских военнопленных предназначен отдельный блок, изолированный ото всех и отличавшийся особо строгим режимом. Лагерь этот был, как говорили, единственным, находившимся под непосредственной опекой Международного Красного Креста, который через свое Швейцарское представительство организовал сравнительно хорошо оборудованный госпиталь. Из Швейцарии сюда доставляли медикаменты и перевязочные материалы. Можно считать, что мне «повезло»: окажись я в таких лазаретах, как в Хохенштайне или, тем более, в Холме, не писать бы мне этих заметок.       Пришли два врача, оба - из военнопленных. Русский во флотской шинели, тот, которого я видел, когда он проводил рентгенологическое обследование, доктор Дьяков и итальянец, немного говоривший по-русски, коверкая слова так, что его трудно было понять. Это, оказалось, наш палатный врач, его имя Лоренцо Градоли, он из Рима.
      Русский врач, передавая меня на попечение итальянцу, рассказал, что вытащил меня из горы трупов, выгруженных из вагона, увидев, что во мне еще теплится жизнь. После того, как санитары госпиталя провели меня через санитарную обработку, он подробно меня исследовал, результаты исследования внесены в медицинскую карту, оставленную на тумбочке около моей кровати. Сказал, что дальше все зависит от моего желания выжить, шансы на это есть, и ушел.
      Итальянец, ознакомившись с медицинской картой, долго меня осматривал, щупая, выстукивая и прослушивая стетоскопом.
      Расспрашивая меня, долго пытал, есть ли у меня «Трия сушька». Я никак не мог понять, чего он хочет. Тогда он сунул мне под нос немецко-русский словарь, открытый на слове « Tryasutscka (Трясучка, лихорадка)». Я ответил, что озноба (трясучки) у меня нет, но ощущаю постоянное жжение в груди.  Он сказал, что нужно оперировать обмороженные ноги, и он сделает это прямо в палате, считая, что тащить меня в операционный блок небезопасно.   
       Через некоторое время он пришел в сопровождении ассистента-санитара, несущего металлический ящичек с инструментами.
      - Терпи, - сказал санитар, - будет больно, но местное обезболивание не поможет, а под общим наркозом не выживешшь. Но это недолго.
      Они подвинули меня так, что ноги до колен высовывались за спинку койки и начали операцию. Не помню, как она продолжалась, возможно я опять впал в забытье.
      При перевязке на правой ступне отвалились отмороженные черные пальцы, остались торчать оголенные концы костей. Доктор сказал, что подождет, если не будет проявляться гангрена, то он не станет ампутировать стопу, она может мне еще пригодиться. Сделал мне внутривенный укол, от которого вдруг стало жарко в горле, и я уснул.

Марш смерти. По дороге к Стиксу.
Это тоже я
lomonosov
    Продолжение рассказа о «марше смерти» (так это событие
называется во многих воспоминаниях британских военнопленных)
уже сформировалось в моем сознании, но все никак не мог приступить
к его изложению от мыслеобразов к тексту. Теперь, обращая взгляд
почти на 7 десятков лет назад, с немалым трудом совмещаю действия и
поступки себя тогдашнего с тем, что я представляю собою сейчас.
Только лишь искалеченная тогда тяжелым отморожением стопа, боли в
которой мне часто не дают покоя, свидетельствует о том, что все здесь
рассказываемое действительно происходило, сколь бы невероятным
теперь это не кажется.  

***

Дневник англичанина участника марша Чарльза Редрупа, цитаты
из которого приведены в предыдущем посте, позволил мне
восстановить забытую дату начала пути из лагеря
XX-А в Торуне:
19 января 1945 года. Завершился этот путь, о чем свидетельствует
карточка военнопленного, 9 марта.
      В своих комментариях к дневнику Чарльза я уже рассказывал
о некоторых эпизодах, теперь же – подробнее.
      Дневник начат с 1 января 1945 года, и краткие сведения о днях,
предшествовавших началу похода, позволяют оценить положение
британцев в лагере, принимающих ванну, переписывающихся с родными,
и даже, при соответствующем состоянии здоровья, отправляемых на
родину через посредство Красного Креста, как говорили, через Испанию
и Ирландию. Впрочем, сравнение отношения немецких властей к
военнопленным из разных стран – тема отдельного обсуждения.
       Колонна военнопленных стран-союзников выступила в тот же день,
что и наша, но на несколько часов позже. По-видимому, нас гнали по
разным дорогам, но в одном направлении вплоть до города

Schneidemühle. Далее наш путь проходил в направлении Kohlberg,
Greifswald и далее вблизи балтийского побережья. Союзников же,
вероятно, направили куда-то южнее.

        В предыдущем сообщении я уже рассказал о начале и первых двух
днях пути. Не повторяясь, добавлю лишь, что они запомнились только
тем, что конвоиры старались, сколько можно было добиться от
ослабленных голодом узников, ускорения движения. Вероятно, это
было вызвано близостью наступающих войск Красной армии.
      За эти первые два дня после получения по куску хлеба и баланды в
день отправления нам выдали лишь по небольшой пайке хлеба перед
построением для дальнейшего следования после ночевки в цеху старой
фабрики в Бромберге.

         Сразу замечу, что, судя по запискам Редрупа, британцев кормили
далеко не достаточно для поддержания жизни, но, все же, получше, чем
нас. К тому же, они на первое время имели с собой некоторый запас
продовольствия из пайков Красного Креста и посылок из дома.

***

Еще затемно нас подняли, выгнали из теплого цеха наружу на
морозный воздух, криками и толчками прикладов стали строить по
сотням и по много раз пересчитывать. Я заметил, что снаружи у стен
цеха горели небольшие костерки, вокруг них сидели англичане и пили
подогретый кофе.

        Погнали дальше голодных и невыспавшихся. На дороге, по которой мы шли, работали немецкие минные команды, явно торопились.
Немцы, также голодные и уставшие, свое зло срывали на нас, подгоняя
ругательствами и прикладами винтовок и автоматов.

       Иногда вдруг в голове колонны (я плелся где-то около ее середины)
раздавались автоматные очереди, колонна останавливалась и после
некоторой заминки, двигалась дальше. В стороне от проезжей части
валялись трупы убитых пленных. Оказывается, на пути колонны
оказывалась телега с овощами (турнепс, капуста или кормовая свекла),
ее окружали изголодавшиеся пленные, разгоняли их автоматными
очередями. Передние ряды, успевшие схватить брюкву или турнепс (он
по вкусу напоминает редьку), на ходу очищали ее и ели, бросая под ноги
очистки, которые, сзади идущие, нагибаясь подхватывали и съедали.

Иногда впереди колонны на обочинне дороги оказывался бурт
присыпанной землей картошки или сахарной свеклы. Происходила
свалка: голодные люди бросались к бурту, доставая из продухов их
содержание, конвойные сначала пытались разогнать их прикладами и
пинками, затем, потеряв терпение, очередями из автоматов. Оставив
здесь несколько трупов и раненых, колонна тащилась дальше. У
лежащих раненых оставался один из конвоиров. Через некоторое время
далеко позади слышались ружейные выстрелы или короткая автоматная
очередь, после чего, отставший конвоир, добив раненых, догонял голову
колонны.

      
Так, обычно, шли весь день, иногда останавливаясь на
непродолжительный привал, валились прямо на дорогу, туда, где
стояли. К концу дня останавливались у какой-то деревни, нас
загоняли в огромный сарай, частично заполненный сеном и соломой.
Ни пищи, ни воды не давали. Мы стали добывать подножный корм. В
соломе изредка попадались колоски с невыпавшими при молотьбе
зернами, это было казалось настоящим подарком: если потереть
колос в ладонях, на них останется несколько зерен пшеницы. Еще
потереть - с них слетает полова, разжеванные зерна, это питательная
сладковатая кашица.
       На полу сарая - толстый слой пыли. Зачерпнув рукой и пересыпая
пыль из ладони в ладонь, дуя в образовавшийся ручеек, также
находишь несколько зерен. В слое пыли может найтись и горошина и
более крупная вещь – плод турнепса, морковка или свекла.

Морозная ночь, сено не греет, как в него не зароешься. К утру, не
выспавшиеся и замерзшие, выходим, подгоняемые конвоем на
построение и бесконечное пересчитывание. В сарае конвойные
тщательно прощупывают сено, протыкая его штыками и вилами.
Этот сценарий сохраняется на всем продолжении пути за редкими
исключениями.
       Обессилев без пищи и воды, на дороге остаются лежать те, кто уже
не может идти дальше. Их судьба уже всем, в том числе и им самим,
хорошо известна: позади слышны винтовочные выстрелы или короткие
автоматные очереди и отставший конвоир-палач догоняет колонну. Этот
фатальный конец заставляет, собрав оставшиеся силы, продолжать
плестись дальше.
      На одном из переходов я увидел остатки группы англичан. Куда
делись их огромные рюкзаки, их упитанность и «бравый» вид! В
обвисших уже грязных шинелях, заросшие и совершенно измученные,
они были измождены даже больше, чем мы. Чтобы везти их дальше
немцы ожидали какой-то транспорт.

       Иногда, раз в два-три дня выдавали по куску хлеба размером от 200
до 400 грамм. Обычно его раздавали с подводы, мимо которой
прогоняли «гуськом» по коридору, образованному конвоирами,
обоснованно опасавшимися давки. Обычно хлеб нарезали, не особенно
заботясь о размерах порций, кому-то доставался кусок побольше,
кому-то поменьше, это иногда приводило к конфликтам.
Случилось, что выдали по целой буханке хлеба каждому. Не в силах
сдержаться, я, как и мой напарник Миша, с которым мы шли все время
вместе, съели хлеб в один присест, впервые за много дней почувствовав
ощущение сытости. Но его хватило ненадолго.

      Шатаясь от голода и усталости, удерживаясь на ногах лишь
пониманием того, что упав, уже не удастся подняться, от одного
амбара до другого, где, покопавшись, можно добыть немного
«подножного корма».
      Бывали и удачные дни.
      Осматривая амбар в поисках добычи, мы с Михаилом
натолкнулись в углу на ком странной соломы черного цвета, ломкой
и колючей. Оказалось, вязка то ли гороха, то ли фасоли или какого-то
бобового растения. Пока на обнаружили соседи, мы успели нарвать
несколько пригоршней невыпотрошенных стручков. В этот раз мы
почувствовали себя почти сытыми.

         В другой раз в амбаре оказались вороха только что перед нашим
прибытием нарубленных веток ивняка. Если содрать с ветки кожицу,
обнаруживается белая древесина, покрытая тонким слоем сладковатой
слизи. Она вполне съедобна, хотя ее так мало, что насытиться
невозможно.  
       Как-то сарай, в котором нас разместили, оказался по соседству
с загоном для овец. Нашлись смельчаки, разобравшие перегородку,
отделяющую сарай от загона с овцами. В течение ночи несколько овец
были растерзаны, и, я не помню, как это было организовано, но по
куску мяса досталось, кажется всем. Мясо жрали сырым, набили,
сколько можно в вещмешки. Сырое мясо не жуется, его валяешь во рту,
глотая выделившуюся слюну, пропитанную мясным соком, и не
разжёванными оторванные куски и волокна. Немцы наутро не стали
за это никого наказывать, считая, вероятно, что подкормившиеся
таким образом их подопечные дальше пойдут живее.

о       При крайне малом количестве грубой сухой пищи и полном отсутствии
жидкой, кишечник реагировал сокращением позывов к дефекации. По
три-четыре дня не ощущая потребности в естественных надобностях,
почти всех стал мучить тяжелейший запор. Несмотря на мучительные
потуги, окаменевший конец застревал в проходе и не давал завершиться
действию. Приходилось прибегать к искусственному расковыриванию.
       У меня была самодельная алюминиевая ложка, изготовленная еще в
Коврове из расплавленного куска алюминиевого кабеля, по форме
напоминавшая деревянную, с круглой слегка заостренной на конце
ручкой. Нащупав анальное отверстие, я концом ручки ложки, как буром
расковыривал закаменевший кусок фекалия и с мучительными потугами
выдавливал его с кровью, жестоко травмируя проход. В течение 15-20
лет после войны меня все еще мучили приступы жестокого геморроя.
Некоторые из нас пользовались в этих случаях помощью товарищей,
помогая друг другу.

      Колонна постепенно уменьшалась: кто-то остался лежать и был
расстрелян, кому-то удалось сбежать. Были бы силы, это можно было
бы сделать легко. Утомившиеся немцы не в состоянии были обеспечить
надежную охрану и, тем более – погоню за беглецами..

       Не знаю, когда было легче, ночью, замерзая от холода и трясясь в
ознобе, пытаясь растирать замерзающие ноги, обернутые в тряпки из
ткани, сотканной из бумажных нитей, или днем, шатаясь от усталости,
бессилия и одуряющего чувства голода.

      Ко всему прочему - стали мучить вши, высасывающие последние
остатки крови. Бороться с ними было бесполезно. Они покрывали не
только одежду и поросшие волосами части тела, но ползали по лицу,
поверх одежды, висели на бровях.

       Проходили через маленькие немецкие городки, большие города
оставались в стороне. Их названия читались на дорожных указателях,
показывающих направление и расстояние до них. Долго я помнил эти
названия, теперь сохранились в памяти лишь некоторые: Kohlberg, Teterow, Schweinemünde, Schneidemü
hle, Greifswald, Strahlsund, Rostock...
       Прохожие в городках останавливались, на их лицах читались
удивление и брезгливость. Конвойные прогоняли их грубыми окриками.
Не удивительно, вид оборванных истощенных обовшивевших людей не
мог не вызвать любопытства и омерзения.

       В одном из городов, кажется на окраине города Грайфсвальд, нас
загнали в большой сарай перед спиртовым заводом. В бункерах завода
сварили картошку, в центре площади поставили наполненную ею
телегу, на нее взгромоздился немец, поставив ноги на борта, с вилами
в руках.
       Как только стало понятно, что будут раздавать картошку, внутри
у ворот амбара обезумевше от голода люди образовали давку, в
которой были затоптаны несколько человек.

       Нас стали прогонять мимо телеги, немец черпал вилами, сколько
удавалось ими зацепить, и сбрасывал в подставленные полы шинелей.
Кому попадал десяток картофелин, кому - две, немцы, не считаясь с
этим, прогоняли дальше. Мне повезло, попало шесть или семь крупных
картофелин, сваренных так, что они потрескались, из трещин
выглядывала аппетитная крупичатая крахмалистая мякоть. Очистив,
съел, но показалось, что мало.
      В этом же сарае, прямо на бетонном полу легли на ночь. Уже к
вечеру в темноте привезли солому и забросали ее в открывшиеся
ворота сарая.

       Прошел январь и большая часть февраля, ночи были морозные,
хотя днем солнце пригревало, снег таял, образовывая лужи, ноги промокали и замерзали ночью еще больше.

     Настало время, когда я почувствовал, что истекают последние силы
и придет вскоре и моя очередь встречи с палачом­-автоматчиком. Каждое утро, продрогший и уже не чувствующий ног, я с величайшим усилием поднимался и шел,
еле переставляя ноги, как ходули.

    Вступили в густо населенную часть Германии, городки и поселки
шли один за другим, да и между ними по дорогам все время ехали на
конных повозках и шли пешком люди, часто катившие за собой тележки
с кладью. Миша, отлично понимавший немецкую речь, сказал, что
это - беженцы из разбомбленных немецких городов, лишившиеся
крыши над головой и пытающиеся найти временное укрытие у
сельских родственников или знакомых. В этих условиях, немцы уже
не могли на глазах у своего населения расстреливать отставших, и
вслед за колонной тащились несколько нагруженных «доходягами»
подвод. Количество людей в колонне уменьшилось в несколько раз.
Если из Торна вышли 2-3 тысячи, то теперь оставалось не более 500
человек, включая доходяг в телегах. Сколько погибло и расстреляно
в пути, скольким удалось сбежать - неизвестно. Впоследствии, те,
кто уцелел в этом марше, назвали его дорогой к смерти.

        Прошли Росток, устье реки Варны было перегорожено понтонным
мостом. Запомнилось здание старинного маяка на берегу моря. Там
мне пришлось побывать после войны (Варнемюнде), но я так и не
смог отыскать место нашего привала. На дорожных указателях
появился Киль.
      На высоком месте, с которого открывался вид на морское
побережье, нас остановили на привал. В стороне от дороги стоял
над разожженным костром большой котел, типа среднеазиатского
казана, наполненный дымящейся жижей. Оказалось -жидкий суп,
сваренный из манной крупы. Получив в котелок черпак этого супа,
показавшегося мне амброзией, выпил с наслаждением, но чувство
голода после этого только обострилось. Это был первый и последний
раз, когда мы получили горячую пищу.

       Помнится, что начиная с этого дня, мы стали получать по куску
хлеба (200-300 грамм) ежедневно, иногда даже с кусочком
маргарина. Но этот увеличенный рацион все равно был недостаточен для выживания и тем более для восстановления сил, голод после такого «завтрака» только
усиливался.
       С наступлением темноты стало видно, как на горизонте
полыхают языки пламени, мечутся и перекрещиваются лучи
прожекторов, перечеркивают небо трассы зенитной стрельбы.
Доносится отдаленный грохот. Это бомбит какой-то крупный город,
возможно Киль, авиация союзников.
      И вот, настал день, когда я, споткнувшись, упал, и не смог
собрать остатки сил, чтобы подняться на ноги. Подошедшему
конвоиру сказал на своем ломаном немецком: «Schießen Sie, aber
Ich
kann weiter nicht laufen» (можете меня расстрелять, но я не могу
дальше идти). Меня загрузили в повозку к таким же, как и я,
доходягам и дальше несколько дней, счет которым потерян, меня уже
везли. Перед ночлегом и наутро перед построение, мои соратники
ругаясь (они были ненамного сильнее меня) выгружали доходяг и из
телеги и грузили вновь.
        Потеряв силы, я потерял и возможность добывать «подножный
корм» и вынужден был довольствоваться получаемым пайком.

         Конец этого пути я провел, находясь в полузабытье, периодами
совсем теряя сознание. Последнее, что осталось в памяти от этого
этапа пути - погрузка в вагоны, куда нас затаскивали наши же
обессиленные пленные, но все еще державшиеся на ногах. Сваливали
вповалку на пол вагона, застланный грязной мокрой соломой, живых
вперемежку с уже мертвыми.

         Движение вагона и время, которое оно продолжалось
сохранились в памяти смутно.  Находясь в полубессознательном
состоянии, я ощущал себя плывущим в каких то волнах, состоящих из
вшей. Они переползали на меня, еще еле живого, с трупов. В конце пути окончательно потерял сознание.