Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Это тоже я

Зандбостель. Продолжение.

          Меня разбудили: настало время обеда. Принесли баланду; она была вряд ли лучше, чем в прежних лагерях: такая же жидкая бурда с прозрачными ломтиками брюквы и разваренной, хотя и очищенной от кожуры, картошки. Я выпил ее через край котелка, не прибегая к ложке, которую еще следовало отыскать среди обносков в моем тощем вещмешке.
          До момента пробуждения все, происходившее вокруг меня - обездвиженного и погруженного в полусонное состояние, воспринималось, как бы сквозь туман или полудрему. Смирившись с ощущениями, близкими к переходу «в мир иной», я не испытывал никакого интереса к окружающей обстановке. Теперь же, почувствовав надежду на возвращение к жизни, я стал всматриваться в окружающий меня мир.
          Большая комната с побеленными стенами, заставленная двухэтажными кроватями, занятыми моими соратниками. Большинство из них – раненые и больные, но ходячие, о чем-то переговариваются между собой.
         Один из ходячих больных выполнял обязанности санитара, вынося банки, заменяющие судна, и по утрам помогавший совершать обряд умывания смоченным водой куском бумажного бинта. Этот труд возмещался дополнительной порцией баланды из общего бака, предназначавшегося для всего населения нашей комнаты.
         Звуки разговоров моих соратников я слышу, но смысл пока до меня не доходит, может быть, мне просто лень вслушиваться или же для этого требуется усилие, на которое не хватает энергии…. Периодически проваливаюсь в сон и снова просыпаюсь, ощущая невероятную слабость и усилившийся голод.
         Вероятно, прошло несколько дней, пока я окончательно пришел в себя, стал вслушиваться и происходящее вокруг и осматриваться. Из другого конца комнаты услышал голос вызывающего меня Миши – моего друга и спутника по пребыванию у бауера и по маршу смерти. Как я писал уже, он, еврей, назвавшийся мусульманином Ходжаевым, настоящую его фамилию я, к сожалению, забыл, также с отмороженными ногами попал в лазарет вместе со мной.
         Верхний этаж моей койки занимал рязанец Вася, а на соседней, справа от меня – лежал, оказавшись в лазарете из-за перелома ноги, случившегося во время работы в рабочей команде, и полного истощения, Анатолий Иванов, до войны - музыкант-виолончелист оркестра московского Большого театра. Слева – стена с окном, из которого видна ограда из колючей проволоки и вышка, на которой маячит силуэт постового в каске у крупнокалиберного пулемета. Далее, через все еще заснеженное поле, видны одноэтажные строения деревни.
         Во время марша по дорогам Польши и северной части Германии война ощущалась нами видом массы беженцев по дорогам, проплывающими на большой высоте эскадрильями самолетов союзников, доносящимися издалека звуками бомбардировки германских городов. Положение на фронтах оставалось неизвестным, спрашивать об этом у разъяренных конвоиров было бессмысленно. Теперь же этот вопрос стал для меня очеь важным: приближавшийся конец войны казался очевидным, но где же проходят линии фронтов?
          Из разговоров моих соседей по палате узнал, что союзные войска, преодолев Линию Зигфрида, углубились далеко на территорию Германии и с боями приближаются к ее центральной части, вышли к берегам Рейна. На Востоке советские войска уже заняли Польшу и ведут бои на территории Венгрии и Германии, приближаясь к Одеру. Но немцы сражаются ожесточенно, и в своих пропагандистских листовках уповают на приближающееся применение ими новых, ранее неизвестных, видах вооружений.
          Вскоре ко мне пришел назвавшийся земляком по Ростову, судя по форме, французский военнопленный. Сопровождавший его доктор Дьяков сказал, что у меня крайняя форма дистрофии, когда желудок не вырабатывает сок, необходимый для переваривания пищи. В то же время, мне крайне необходимы жиры, которых не хватает в лагерном рационе. Француз, пришедший вместе с ним, принес банку жира (смальца – топленого свиного сала), который мне нужно употребить за два дня. Если желудок справится, и я не умру от голодного поноса, то выздоровление мне обеспечено. Он считает, что шансов выздороветь у меня все же больше.
          Оставив француза около меня, он ушел. Француз оказался французским армянином (второй раз мне встретился армянин из Франции), его, которому я обязан жизнью, я запомнил, как зовут: Месроп Аветисян. Он оказался моим земляком по Ростову: в двадцатых годах его семья эмигрировала из Ростовского пригорода - Нахичевани во Францию.
          Невольно вспомнились особенности военного быта - культ землячества. Первый же вопрос, который задавали друг другу при встрече солдаты - "откуда ты?".
          Помню характерную картину.
          К пересыльному пункту (лагерю) приближается колонна солдат (пленных). Из колонны и из-за ограды лагеря звучат возгласы: "Рязанские (курские, ростовские и т.п.) есть?" И после того, как вновь прибывшие смешиваются со "старожилами", идет активный поиск земляков. Земляки в этих условиях - почти родственники, они считают себя обязанными помогать друг другу в меру своих возможностей.
           Таким "богатым" земляком я обзавелся в лагере "Зандбостель", ему с докторами Дьяковым и итальянцем Градоли, я обязан жизнью.
          Открыл банку я на следующий день. Утром принесли хлеб, я намазал на него толстым слоем сало, днем – несколько ложек разболтал в баланде.
          В отличие от других лагерей, здесь выдавали утром кроме обычной порции хлеба, кусочек маргарина, ложку сахарного песку и кубик консервированного мяса, размером грани около 1 см. За два дня банку я прикончил, вероятно, не без помощи лежавшего надо мной коллеги Васи-рязанца. Ирония судьбы: он скончался от голодного поноса уже после освобождения в апреле 1945 года.
          Месроп приходил еще несколько раз, пока его переходам в русскую зону не воспрепятствовали охранники, приносил мне куски хлеба.
          Откуда-то появился человек, попросивший у меня разрешения сделать мой портрет. Назвавшись художником, он сказал, что накопил уже много рисунков, которые, в дальнейшем, расскажут потомкам о пережитом нами во время войны. Вероятно, мой скелетообразный вид типичного дистрофика показался ему достойным для увековечивания.
           Чтобы придать мне удобное для позирования положение, он подтащил меня к спинке кровати, оставив в полусидячем положении. Было очень неудобно и больно опираться на несуществующие ягодицы, но, ради искусства, я терпел. Поработав некоторое время, так и не показав мне свое «творение», он удалился, оставив меня в том же положении. С невероятным трудом я сполз, вновь кое-как улегшись на подостланную шинель.
          Разглядел медицинскую карту, оставленную доктором Дьяковым на тумбочке. Не разобрав написанные по-латыни и по-немецки медицинские заключения, обратил внимание на показатели измерений, вес - 26 кг!. На схеме легких заштрихована их правая часть.
          Возвращение к жизни сопровождалось усилением чувства голода. Не в силах сдержаться, я как-то слопал не только собственную утреннюю порцию маргарина и сахара, но и порцию, предназначенную лежащему надо мной Васе. Его справедливое возмущение я погасил, пообещав отдать завтрашнюю пайку хлеба, что и пришлось выполнить….
          Отвлечься от подстегиваемых голоданием кулинарных воспоминаний мне помогали беседы с Анатолием Ивановым.
           Тем для бесед хватало: вспоминали Москву, Третьяковку, Парк Культуры с его аттракционами, который славился в Москве не меньше, чем теперешний Дисней Лэнд в США. Вспоминали о музыкальных спектаклях Большого театра, которые я слышал по радио. Побывать мне пришлось только двух спектаклях: опере «Дубровский» и балете «Красный мак». Я пытался насвистывать знакомые арии, изрядно фальшивил, а он поправлял меня. Он подробно рассказывал о содержании спектаклей, о мизансценах и декорациях, о нарядах актеров, об исполнителях. Это было интересно и помогало преодолевать тягучее время.
          Принесли пробирки для взятия мокроты - проверка наличия в ней палочек Коха. Говорили, что у кого найдут, тому будет положено дополнительное питание. Анатолий попросил меня сплюнуть в его пробирку, не сомневаясь, что у меня найдут бациллы туберкулеза. Я это сделал, и действительно, через несколько дней мне и ему объявили о том, что нам положен дополнительный паек: три отварных картофелины в мундире и стакан снятого (обезжиренного) молока. Это было очень существенное дополнение к лагерному рациону.
          Не могу на прерваться, забежав вперед.
          В 1947 году, оказавшись в отпуске в Москве, я отправился разыскивать его по запомнившемуся мне адресу: ул. Маркса-Энгельса, 6 (или 5). Легко нашел эту улицу за домом Пашкова, параллельную Волхонке, сейчас ей возвратили дореволюционное название – Большой Знаменский переулок.
          Напротив старинного здания дворца Лопухиных располагался квартал, застроенный деревянными одно- и двухэтажными домами с палисадниками, ныне снесенными..
          Вошел во двор, стал спрашивать про Анатолия Иванова. Кто-то из жителей, взглянув на меня удивленно, показал квартиру. Позвонил, меня впустили, узнав, кто я и зачем пришел. Жена Анатолия сказала мне, что несколько месяцев назад он умер от туберкулеза... Мне оставалось только посочувствовать горю родных и рассказать им о днях, проведенных вместе с ним в лазарете немецкого лагеря для военнопленных. Вот, как удивительно и трагично складывается судьба!
           Один за другим побежали дни, столь похожие друг на друга так, что ими трудно отмечать движение времени. Большие неприятности стали доставлять расплодившиеся клопы. От них просто не было спасения. Ножки кроватей установили в банки, залитые водой. Но проклятые насекомые пикировали с потолка.
           Только некоторые события выделяются в этом потоке однообразно текущих дней. Главное - это гангрена у Миши. Ему сначала удалили стопу правой ноги, но гангрена стала распространяться дальше, ампутировали ногу выше колена. Но и это не помогло. Всего за несколько дней до освобождения, его унесли в палату для умирающих.
В наших бараках лазарета немцы и русские полицаи не появлялись. Иногда заходил одетый в форму немецкого унтер-офицера капеллан, русский священник протестантской церкви. Давал читать тоненькие брошюрки религиозного содержания, написанные слишком примитивно, в расчете на малограмотных читателей.
          Как-то раз раздали по банке (одну на двоих) сгущенного молока, - подарок от народа Швейцарии русским военнопленным, так было сказано в листовке, обертывавшей каждую банку.
          Несмотря на скудость пайка, усиленного, однако, дополнительным питанием и помощью земляка Месропа Аветисяна, я стал быстро поправляться. Доктор Градоли, проходя как-то мимо меня, сказал: «О! Ви - толстой!» (с ударением на последнем слоге). Действительно, кости стали понемногу обрастать мясом, я стал иногда передвигаться по палате, держась за стены и, опираясь на костыли (уже не помню, откуда они у меня появились).
          Однажды, кажется, около середины марта вечером неподалеку раздалась пулеметная и автоматная стрельба. Оказалось, в части лагеря, отведенной для русских военнопленных, была попытка мятежа.
           Через много лет, в 2003 году я узнал, что восставшие были узниками концлагеря Neuengamme, перевезенными в Зандбостель. С четырьмя из них мне удалось познакомиться лично: они, как и я, приехали на день годовщины освобождения 29 апреля.
          Зная о постепенном приближении фронта с Запада, (союзники не очень спешили), они решили вырваться на свободу. Попытка оказалась неудачной, всех поймали, многих расстреляли.


Доктор Лоренцо Градоли.
Ниже – бывшие узники концлагеря, участники восстания в марте 1945.

Это тоже я

Торунь 1945, Stalag XX-C, «Марш смерти».

     Приступаю к рассказу о самом тяжелом периоде моей жизни в плену, периоде, лишь по непонятной случайности едва не ставшем ее трагическим концом. Очень нелегко дался мне этот текст: копаясь в далеких уголках моей памяти, я как бы заново переживал давно прошедшее.
     В начале января 1945 года основным местом приложения труда советских военнопленных стало рытье траншей линии немецкой обороны на окраинах Торуня. Каждое утро после обычного утомительного обряда построения и проверки, толпу узников пешком гнали к месту работ, находящемуся примерно в 5-6 километрах от лагеря на опушке молодого соснового леса перед полем, на котором лежали аппетитные на вид, но совершенно несъедобные плоды кормовой свеклы.
     Под окрики конвоиров рыли длинную, извивающуюся зигзагами траншею хода сообщения в уже слегка подмерзшем песчаном грунте. Вдоль траншеи расхаживали конвоиры, периодически подсаживающиеся погреться и отдохнуть у костров.
Иногда раздавался треск мотора легкого самолета – немецкого кукурузника, окрещенного именем «Костыль». Тогда конвоиры вскакивали, начинали суетиться вдоль траншеи, оглашая воздух окриками: «Лос-лось, менш, рапоти, шнелль, шнелль, пфауле-банда!» Очевидно, с самолета наблюдал за ходом работ какой-то выскопоставленный немецкий чин.
Работали голодными (утром получив по пайке хлеба и кружке кофеподобной жидкости) до рано наступавших сумерек. Уже в темноте попадали в лагерь, нас прогоняли мимо кухни, в окошко которой мы протягивали свои котелки, получая по пол-литра жидкой брюквенной баланды. Ее выпивали на ходу по дороге к баракам.
      В июне 2013 мне, благодаря содействию польского друга Войтека Бещинского, удалось побывать на месте лагеря.

От него остались только бетонные плиты дорог и одна из стоек ограждения. На фото Мариан Рохнинский майор Войска Польского – эниузиаст, руководитель исторического музея в Форте XIII, знаток военной истории города, встречу с которым организовал Войтек, помогает мне мысленно реконструировать расположение зон и служб лагеря. Мы стоим на территории британской зоны.
     Отсюда начался «Марш смерти», про который есть много упоминаний в интернете, благодаря многочисленным воспоминаниям британских военнопленных.
     Есть также упоминание о нем и в Википедии:
«Early January 1945 the Russian troops advanced from the East, the prisoners of Stalag 20A were marched out into Germany, through a Polish winter, sleeping in the open and eating pig swill to survive. Many men died during this march. The survivors were finally liberated by the Americans, far in Germany. Fort XIV, the camp hospital, was liberated by the Russians on January 21, 1945.» (http://www.gps-practice-and-fun.com/stalag-20a.html)
     Англичанин Make Believe' рассказывает о своем родственнике участнике марша смерти:
«Многие из военнопленных остались, притворившись больными. Многие попытались убежать, но Крис этого не сделал. Поскольку Российские войска продвинулась так близко, военнопленные были вынуждены пройти от Лагеря 20-А, 800 миль, во время польской зимы, ночуя на открытом воздухе и питаясь как свиньи.. Более чем 700 мужчин отправились в путь, приблизительно 400 из них погибли на маршруте в Германию. Крис и его друзья были освобождены американцами - ИХ ВОЙНА БЫЛА ЗАКОНЧЕНА».
      19 января 1945 г. утром после выдачи хлеба нас всех неожиданно выгнали из бараков на лагерный плац. Офицер из комендатуры через переводчика объявил, что предстоит длительный пеший переход. Всем, кто не в состоянии идти, выйти из строя и построиться у барака «ревира» (лагерного медпункта).
        Я сразу же подумал, что присоединиться к «отказникам» - подвернуться возможному уничтожению, ибо вряд ли немцы выдадут их живыми наступающим советским войскам. Отправиться в путь – рискованно, но больше шансов уцелеть. Обменялся этими соображениями с другом Мишей, называвшим себя Ходжаевым, и мы пришли к общему мнению – остаться в строю.
Вышли из строя человек 300-350 хромавшие и обессилевшие. Что с ними произошло тогда мы не знали. Историк майор Рохнинский уверенно утверждал, что они были расстреляны.
       Оставшимся в строю было приказано забрать все свои вещи и через 15 минут построиться снова. После построения всех прогнали мимо кухни, плеснули по черпаку жидкой баланды, которая тут же была выпита на ходу, и погнали к бараку вещевого склада, у которого была навалена куча старой одежды и немецкой формы и горка сношенных башмаков. Здесь в толкотне и спешке мне удалось «ухватить» почти целый французский плед. Все остальное было в еще более изношенном виде, чем мое обмундирование.
И немедленно выгнали строиться в походную колонну за воротами лагеря.
      Суетящиеся конвоиры, действуя в основном прикладами винтовок, стали, выдергивая из толпы по одному, формировать группы – «хундершафты» (сотни), как они их называли: 10 рядов по 10 человек в шеренге. Каждый такой «хундершафт» окружали конвоем: один (старший) впереди, по два с боков и один (замыкающий) с автоматом позади. Я оказался примерно в середине колонны, состоявшей не менее чем из 20 «хундершафтов», т.е., около 2000 пленных.
      Эта суета продолжалась около двух часов. Как только построение колонны завершилось, она тронулась в путь.
      Конвоиры, и ранее недоброжелательные, были явно обозлены своей участью. Шагая по неудобным обочинам дороги выполняя свои функции охраны, они были навьючены оружием и боеприпасами и тащили еще свои огромные форменные рюкзаки, обшитые телячьими шкурами. Через несколько километров пути они стали делать попытки заставить пленных тащить эти чемоданоподобные рюкзаки, но из этого ничего не получилось: изможденные пленники шатались под тяжестью этого груза и падали. Тогда они в попутной деревне реквизировали двуконную повозку, в которую сложили свои вещи и в которую по очереди подсаживались передохнуть.
      Примерно через полчаса с начала пути позади послышались звуки стрельбы и взрывы бомб. Оглянулся и увидел, что наш лагерь атакуют советские штурмовики. Подумал в недоумении: неужели нашему командованию не было известно, что это за «военный объект»?
      В интернете мне удалось обнаружить подробный дневник
британского участника Марша смерти. В нем изо дня в день кратко описывается пройденный британцами путь с указанием дат и населенных пунктов (http://www.wartimememories.co.uk/pow/stalag20a.html).
     Почти половина маршрута совпадает с тем, по которому гнали советских военнопленных, поэтому мне показалось разумным привести текст этого дневника в моем малоквалифицированном переводе, сопроводив его необходимыми комментариями.
«Here is a transcibed account of my Father in Law's diary of the forced march from Stalag XXa to Germany from January to April 1945. Charlie died in 2002 and his diary only came to light shortly before his death. Like so many he never spoke of his experiences as a prisoner of war but was heartened to rediscover his diary.»
       (Это подробный дневник моего отца, рассказывающий о принудительном марше от лагеря военнопленных XX-А в Германию с января до апреля 1945. Чарли умер в 2002, и его дневник был обнаружен только незадолго до смерти. Как и многие, он никогда не говорил об этих событиях как военнопленный, но был заинтересован в том, чтобы обнародовать его содержание.)

     Дневник Чарльза Редрупа от 1-ого Января 1945 до репатриации 22-ого апреля 1945.

     Дневник начат 1 января 1945 г. почти за три недели до начала марша. Однако, мне показалось полезным привести и эти строки, поскольку они рельефно характеризуют быт наших союзников.

     Итак, слово Чарльзу Редрупу.

    Понедельник 1 января 1945. Провел большую часть дня в чтении в кровати. Написал письма маме и Джоан.
     Вторник 2 января. Постригся сегодня.
     Среда 3 января. Видел доктора, он должен зайти снова.
     Четверг 4 января. Проводил парней, подлежавших репатриации в Англию через Красный крест. Счастливчики! Канадцы, 30 лет.
     Пятница 5 января. Сегодня вымылся.
     Суббота 6 января. Бездельничал.
     Воскресенье 7 января. Принял ванну. Написал открытку г-ну Тернеру.
     Понедельник 8 января. Выстирал воротники моих двух курток.
     Вторник 9 января. Видел доктора снова сегодня. Получил другую неделю внутренней работы.
     Среда 10 января. Встретил сегодня Эмриса Уильямса, который три года тому назад находился в нашей комнате.
     Четверг 11 января. Бездельничал.
     Пятница 12 января. Весь день шел снег, и очень трудно ходить.
     Суббота 13 января. Ginger started to have his teeth out today and had to go in dark.

     (Д.Л. Не смог перевести эту фразу)
    Воскресенье 14 января. Принял ванну этим утром. Написал письмо маме.
     Понедельник 15 января. Помылся.
     Вторник 16 января. Видел доктора этим утром и получил направление на легкую работу до ночи пятницы.
     Среда 17 января. Утром отправился выполнять легкую работу.
     Четверг 18 января. Я должен был выйти сегодня с рабочей командой. Обо всех рабочих вспомнили в обеденное время, кроме работавших в лагере. Все заключенные должны построиться за лагерем. Проблема: 25 групп должны быть готовы к движению в течение часа после распоряжения.
     Пятница 19 января. Все еще продолжается построение. Воздушные налеты весь день. Основная проблема - Красный Крест.

     (Д.Л. Непонятно, в чем проблема Красного креста. Предполагаю – отсутствия связи с его представителем в лагере.)
    Суббота 20 января. В 3:00 и начали эвакуацию. Шли весь день, и почти всю ночь в открытой местности Было слишком холодно, чтобы спать. Мы жгли костры всю ночь, чтобы согреться. Получили хлеб по ¾ буханки.
Воскресенье 21 января. Мы снова в пути с 6:00. Мы прошли через Bromberg (Быдгошь) и провели ночь на старой фабрике. Нам удалось хорошо выспаться сегодня к вечеру.

    (Д.Л. Мы прошли по тому же пути, что и союзники, хотя они вышли из лагеря значительно позже нас. Однако, им выдали по ¾ буханки хлеба, мы же не получили ничего.
Ночевали, как и они, в цеху старого завода. Это был первый и последний случай ночевки в теплом помещении.
Несмотря на голод и усталость, я осмотрел цех. Меня удивило, что расставленные в цеху токарные станки были устаревшими, значительно уступавшими по своим возможностям тем (ДИП-200), которые стояли на 16-м заводе в Казани. К тому же они были оснащены ременными приводами от трансмиссии, в то время, как у нас уже были индивидуальные электроприводы к каждому станку.
Утром, когда нас выгнали наружу на построение, я увидел сидящих группами у костров наших союзников, что-то готовящих себе на завтрак. У них еще были запасы продуктов из пакетов Красного креста.)

    Понедельник 22января. В движении снова, все болит. Мы спали ночью в ферме, таким образом, я начал доить коров.)
    (Д.Л. Нас также загнали на ночь в большой амбар, наполненный соломой. Всю ночь, голодные пленники шуршали ею в поисках колосьев с не выпавшими при молотьбе зернами пшеницы.)
    Вторник 23 января. При пробуждении этим утром оказалось, что все наши охранники ушли, и русские тоже здесь. Мы забрались в пустой дом, таким образом, я теперь в порядке! Немцы возвратились в 16:00. Отправились в путь, минуя Vandeburger.
    (Д.Л. Находясь в запертом амбаре, мы не знали, ушли ли наши конвоиры вместе с британскими. Если бы знали, то большинство из нас бы разбежались.)
    Среда 24 января. Остановились один раз после Vandeburger.
     Четверг 25января. Отправились этим утром и остановились в Flatow. Получили по 1/3 буханки хлеба.

    (Д.Л. Нам тоже выдали по куску хлеба, но не по 1/3 буханки, как союзникам, а лишь грамм по 200….)
    Пятница 26 января. Прошли слева от Flatow 1000 м и шли всю ночь.
    (Д.Л. Эта ночь очень запомнилась не только страшной усталостью, но и тем, что нас гнали по правой стороне дороги, а слева немцы устанавливали противотанковые мины. Очевидно фронт был совсем недалеко.)
    Суббота 27 января. Мы теперь отдыхаем в церкви в Якове. Вышли в 3:00 по направлению к Bankenbrugge и остановился на ферме.
     Воскресенье 28 января. Весь день находились на ферме приблизительно в половине пути до Bankenbrugge.
     Понедельник 29 января. Мы снова в пути с 8:00. Остановились на ночь в лагере чиновников(?) в Bankenbrugge. Получили по 3/4 буханки хлеба.

    (Д.Л. Нас, вероятно, гнали по другой дороге, в городок мы не заходили, а ночевали в деревенском амбаре. Хлеба нам не предложили, и мы начали искать способы утоления голода. Оказалось, что толстый слой пыли на полу амбара скрывает много полезного. Если набрать в ладонь побольше пыли пересыпать ее из ладони в ладонь «ручейком», обдувая, то останется несколько зерен пшеницы, гороха и даже морковка или плод турнепса, по вкусу похожий на репу.)
    Вторник 30 января. Вышли в 7:30. и остановились в больших немецких бараках в Grosse Varn Linde. Получили больше еды, чем мы могли съесть! Мешки с картошкой и по 2 батона на человека.
    (Д.Л. Не припомню такого пира! Нас по-прежнему загнали на ночь в амбар и выдали по небольшому кусочку хлеба.)
    Среда 31 января. Мы вышли в 5:00 и быстро пришли в Bon Walde. Но пришлось вернуться назад на 5 километров для получения     разрешения на постой.
     Четверг 1 февраля. Снова в пути с 8:30, остановились на ферме рядом с Bad Polgin .
     Пятница 2 февраля. Мы все еще на той же самой ферме. Оставались здесь весь день.
     Суббота 3 февраля. Шли около 6 километров до Schivelbein. Остановились на ферме. Мы должны теперь еще и нести наши вещи, так как дорога для саней непроходима.

    (Д.Л. Оказывается, до сих пор личные вещи британцев везли на санях!)
    Воскресенье 4 февраля. Снова в пути. Получили по 1/2 ломтя хлеба в Schivelbein. Остановились на ферме в Sturgardt.
     Понедельник 5 февраля. Снова в пути, остановились на ферме в 6 километров до Plame.
     Вторник 6 февраля. Мы теперь отдыхаем на той же самой ферме.
     Среда 7 февраля. Снова в пути. Прошли приблизительно 15 км).
     Четверг 8 февраля. Прошли приблизительно 25 км и остановились в 6 км перед Wolbin. Был ночью большой воздушный налет. Наши постели(?) качались.
     Пятница 9 февраля. Мы остановились сегодня вечером в морских бараках в Misroy, получили гороховый суп. Был солнечный день.

    (Д.Л. Нас по-прежнему загоняют на ночь в деревенские амбары. О гороховом супе можно было лишь мечтать.)
    Суббота 10 февраля. Мы пересекли реку на пароме в Sweinemünde.)
    (Д.Л. Теперь – Свиноуйсце. Мы перешли эту реку по понтонному мосту).
    Воскресенье 11 февраля. Остановились сегодня на ферме около Usedone после 25 км.
     Понедельник 12 февраля. Крайне нужен отдых. Парни находятся в очень плохом состоянии.
     Вторник 13 февраля. Прошли18 км.
     Среда 14 февраля. Мы остановились сегодня вечером около Jarmin после 18 км пути.
     Четверг 15 февраля. Мы остановились на ферме около Pemmin, где была проблема с несколькими мешками картошки..
      Пятница 16 февраля. Мы пришли в небольшую деревне, Wagum. Нам не обещали хорошего отдоха.
     Суббота 17 февраля Мы сейчас отдыхаем. Получили по полной чашке супа и хлеба на 10 человек.. вопрос с картофелем.
     Воскресенье 18 февраля. Все еще отдыхаем. Суп и картошка. 2 буханки хлеба на 5 чел. У нас больше нет чая. Я начинаю чувствовать себя немного слабым.
     Понедельник 19 февраля. Все еще здесь.
     Вторник 20 февраля Мы здесь уже четыре дня. Сегодня получили по половине буханки, 4 чашки супа, и немного вареной картошки. Не жгли костров в течение двух недель.
     Среда 21 февраля. Снова в.пути. Через 15 километров и остановились в 6 км от города Malchin.
     Четверг, 22 Февраля . Прошли сегодня 18 км через город Tetenow, остановились только за его пределами.
     Пятница 23 февраля. Снова в пути, остановился в непосредственной близости от города Gustnow. Прошли 20 км.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Д.Л. После Schweinemūnde наши пути разошлись. Нас погнали в направлении Schneidemūhle – Greifswald, а британских союзников значительно южнее. Городки Teterow и Gustnow запомнились только по дорожным указателям.
Далее я пропускаю часть дневника: названия мест мне незнакомы, а упоминаемые события похожи один день – на другой. Остановлюсь лишь на тех днях, когда британцев освободили американские войска.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Пятница 29 марта Сейчас мы ждем на ферме, пока мы не привели себя в порядок, а затем собирается жить на сахарном заводе.        Получили по 2 куска хлеба и по половине миски жидкого супа. Еда почти как для свиней.
     Суббота 30 марта. Еще ждем. Подбитый американский самолет приземлился рядом вчера. Экипаж взят в плен.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Среда 10 апреля. Мы услышали, что поблизости американские танки.. Охранники в панике. 81 день в пути. Около 690 км Все сказано.
     Четверг 11 апреля Магдебург. Ummendorf в 30 км. Как только танки прошли мимо, они выбросили нам сигареты и еду. Мы переживаем    теперь самое замечательное время! Величайший день в моей жизни! Охранники ушли ночью, в 11 часов утра пришли американцы и выпустили нас. [Американские 9 и 2 дивизии]. Теперь у нас есть курево, и мы как лорды.
     Пятница 12 апреля Были в селе сегодня, получили яйца и другие продукты. 96 яиц и 8 фунтов сливочного масла.
     Суббота 13 апреля. Получил новую пару обуви. Транспорт пришел в 2 часа дня и забрал нас для отправки в сборный лагерь. Я получил фотографию, сделанную сегодня.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     21-го апреля воскресенье. Нас только что накормили кроликом с картошкой и соусом. Это было грандиозно!. 6 вечера. Я сейчас на самолете по дороге домой. Приземлились в 10 вечера. Только что принял ванну и пишу это в постели.
. . . .
      Так завершилась эпопея британских союзников.
      Несколько озадачивает следующее:
      В начале поста в приведенном отрывке из воспоминаний Make Believe говорится о почти 400 погибших в пути «парней». В дневнике же о погибших не упоминается ничего. Я не могу себе представить, что я, если бы вел ежедневные записи событий, не рассказал хотя бы о нескольких случаях гибели своих спутников!
     И хотелось бы понять: куда их все-таки гнали немцы? На встречу с американцами?
И еще: освобождение и домой! Никаких тебе фильтрационных лагерей и продолжения армейской службы!
      О завершении нашей эпопеи – в следующем посте.
Это тоже я

Торунь, продолжение.

Жизнь в лагере шла по привычному порядку, от утренней раздачи хлеба с «кавой» - сладковатой подкрашенной чем-то теплой жидкости до отправки на работы. По возвращению с работы направлялись к общей кухне, где раздавалась баланда после долгого движения очереди к раздаточному окну.
       Баланду выпивали на ходу, пока нас разводили по своим зонам. Лепешки, привезенные из командировки «к бауэру», вскоре закончились, быстро истощились и накопленные там "килограммы здоровья", и я вскоре вошел в обычное полуголодное состояние.
       Лагерь был плохо обустроенный, в бараках, где почему-то стояли не привычные нары, а двухэтажные деревянные койки, было холодно, редко расставленные печки, топившиеся брикетами из угольной пыли, плохо согревали продуваемое помещение.
     В отличие от порядка, существовавшего в форте 17, где рабочие команды формировались постоянным составом, здесь они каждый день образовывались случайным образом.
      Поэтому, главная забота обитателей лагеря состояла в том, чтобы при распределении по работам попасть туда, где можно чем-нибудь «поживиться».
       Утром, после завтрака все работоспособное население лагеря после построения, пересчитывания и проверки сгонялось через ворота на улицу, смежную с союзниками, выходившую к главным воротам лагеря.
      Образовавшаяся толпа все время была в движении и толкотне. Нужно было до прихода конвоев занять такую позицию, чтобы вовремя выскочить по вызову на хорошую работу, и уклониться от работы невыгодной, отступив назад и смешавшись с толпой. Когда же приходил конвой, а конвоиров, водивших всегда в определенные места, узнавали, движение толпы приобретало характер свалки. Вмешивались охранники и полицаи, лупили дубинками по спинам и головам, но это помогало мало.
       В теплом, по сравнению с Россией, климате Польши картофель закладывали на хранение в длинные бурты на краю полей и вдоль дорог. Эти бурты закрывали соломой и присыпали землей, оставляя отверстия (продухи) через определенное расстояние. На работах по устройству таких хранилищ, или на строительных работах вблизи таких буртов, можно было спереть несколько картофелин, запрятав их в складках одежды, с тем, чтобы дома сварить или испечь в печке, топившейся в бараке. На эти работы, а также на работы по перегрузке овощей в вагоны или из вагонов в телеги или грузовики, требовалось много рабочих. Туда все стремились попасть и когда приходили знакомые конвоиры, начиналась свалка. Приходили конвоиры, отводившие на работу в песчаный карьер, на рытье убежищ, на стройки и другие неприбыльные места, то тоже начиналась свалка, но уже в обратном от ворот направлении: поскольку добровольцев эти работы не было, дежурные полицаи хватали ближайших пленных и силой выталкивали их за ворота в распоряжение конвоиров.
        Из-за проволочной ограды эту картину наблюдали наши союзники, откормленные, опрятные, тепло одетые, неспеша прогуливавшиеся по территории своей зоны. Картина была достойной внимания, если представить себе внешний вид наших военнопленных - изможденных «доходяг» в грязных оборванных шинелях с оторванным хлястиком, котелком, болтающимся за поясом, в пилотках, нахлобученных на уши, с надписями «SU» на спинах. Иногда кто-нибудь бросал из-за ограды банку овсянки, начинавшаяся из-за нее драка была занятным зрелищем для скучающих англичан.
        Навсегда запомнилась фигура пожилого английского офицера в шинели с поднятым воротником, теплой суконной фуражке, попыхивающего трубкой, флегматично наблюдавшего за происходящим за проволокой.
       Упомяну, кстати и об отношениях с нашими союзниками.
       Они всегда были приветливы по отношению к нам. Часто, когда представлялся случай, помогали, передавая съестное. Однако, все передаваемое - остатки от обеда, все равно, подлежавшие выбрасыванию. Они охотно торговали съестным в обмен на кустарные изделия наших инвалидов-умельцев. Французы и итальянцы проявляли больше сочувствия: когда встречались с ними на работах, они часто отдавали свои бутерброды, принесенные из лагеря. Из числа многих народов, представленных в лагерях, лишь только сербы готовы были делиться последним куском.
       Читая и слушая сообщения об известных событиях в Югославии, я не мог не вспоминать о сербах с участием и великой благодарностью к ним.
       За весь период пребывания в этом лагере только единожды мне повезло: я попал в команду, направленную в один из фортов, где находился вещевой склад.
        Из товарных вагонов, поданных по подъездным путям к складу, прямо на землю в очевидной спешке вывалиили их содержимое: тюки различной гражданской одежды и большое количество немецких солдатских чулок в больших связках. Сортировкой этого «барахла» занимались румынские солдаты. Мы же таскали связки отсортированных вешей на скалад, где по указанию немецкого фельдфебеля раскладывали их на стеллажах. Откуда здесь взялись гражданская одежда и обувь, пальто и костюмы, платья и даже детские вещи, я не мог понять. Уже после войны, вспоминая об этом, я подумал, что это были эвакуируемые
из складов при восточных концлагерях вещи уничтоженных там узников…. Не представляя себе, каким образом удастся «реализовать» украденные вещи, поменяв их на пищевые продукты, мы все же сколь было возможно, припрятали на себе кому что удалось. Я почему-то соблазнился чулками: они, толстые и мягкие на ощупь, мне казались теплыми.
       Вначала мы пытались делать это втайне от румын, но, увидев, что они делают то же самое, не стесняясь нас, перестали от них прятаться.
       И вот – удача!
       Пока после окончания работы мы стояли у ворот склада в ожидании транспорта, я поменял украденные чулки на длинный тонкий батон белого ароматного хлеба у подбежавшего шустрого польского парнишки. Кажется, до сих пор помнится вкус этого батона, который я тут же и сожрал!!
       В отличие от форта 17, где порядок внутри лагеря поддерживался немногочисленными немецкими ефрейторами, которыми командовал отлично владевший русским языком унтер-офицер, здесь активно использовались русские полицаи, как правило, набранные из числа бывших уголовников, а также привлеченные на службу жители города поляки. В стремлении заслужить благорасположение комендатуры, они проявляли особое усердие при проверках и формировании рабочих бригад, выгоняя из бараков замешкавшихся «хефтлингов», используя палки и кастеты. С одним из таких «добровольцев» мне пришлось познакомиться, о чем я расскажу позднее.
       Появились в лагере и власовцы. Они ходили по баракам, агитируя вступать в РОА, но не было заметно их успехов в этом. Мой сподвижник по работе у бауера, бывший летчик, записавшийся в РОА, был единственным из числа моих изнакомых пленных. Непонятно, что заставило его так поступить, он не объяснял, чем был мотивирован этот поступок.
        Время – к зиме, выпал снег, подморозило, и при земляных работах стало трудно пробивать смерзшийся верхний слой грунта. А земляных работ прибавилось: немцы стали готовить оборонительные сооружения вокруг города.
      Наступил и Новый 1945 год. Утром 31 декабря нас обрадовали: выдали буханку не на 12, как раньше, а на 6 человек! Решив, что это своеобразное новогоднее поздравление, съели хлеб, тогда и выяснилось: выдали сразу за два дня! Вот так Новый Год!
       Приближался фронт. Стали отчетливо доноситься раскаты грома – фронтовой канонады. Мы жили в тревоге и ожидании следующей эвакуации. За проволокой в лагере союзников постепенно пустело: англичан уже начали вывозить.
    неисповедимы пути Господни! Кто бы мог подумать, что в это время по другую сторону фронта вели наступление на Торунь и Бромберг (теперь Быдгощь) мои бывшие однополчане-кавалеристы! Я узнал об этом уже через много лет после войны, рассматривая карты боевого пути корпуса.

* * *

В начале следующего месяца намечен мой «вояж» по местам, о которых рассказано в последних постах. По возвращению, не замедлю рассказать о своих впечатлениях.

Это тоже я

Thorn (продолжение). У «бауера».

После длительного перерыва, вызванного пребыванием в лечебнице из-за присущих возрасту недомоганий и болячек, возвращаюсь ко дням, давно прошедшим, но оставившим неискоренимые следы в душе, памяти, да и на теле….
           Раз уж начал писать об этом, следует продолжить.

                                                * *

Конвоиры ввели нас в открытые ворота и построили в шеренгу на небольшой площади перед большим двухэтажным кирпичным домом, увенчанным парадным входом с широким крыльцом-портиком с полуколоннами.
       По сторонам площади - нежилые служебные постройки, несколько в стороне - двухэтажное строение, первый этаж его занят складом, на второй ведет расположенная вдоль стены наружная деревянная лестница, с наружной стороны огражденная колючей проволокой. Лестница завершается небольшой, также огражденной площадкой, на которую выходит дверь, обитая железными листами. Окна снаружи закрыты стальными решетками. Это было подготовленное для нас жилище.

           На площади нас передали другим конвоирам, остающимся здесь, и хозяину поместья «Шефу» - толстому румяному немцу, одетому в галифе, сапоги и штатский пиджак, в петлице которого сверкал круглый значок члена НСДАП, в шляпе с пером.. Он опирался на толстую желтого дерева полированную палку-трость с изогнутой ручкой.
            После проверку по списку, новые конвоиры привели нас наверх в помещение казармы. Оно состояло из прихожей и двух больших комнат: проходной, в которой была большая печь с вмурованным в нее котлом, наполненным парящей, видать, только что сваренной картошкой, в углу комнаты картошка была навалена большой кучей. В центре комнаты - большой стол со скамьями.
         В другой комнате - спальня с двухэтажными нарами, застланными соломой, покрытой мешковиной, мешки из полотняной ткани, набитые сеном, в качестве подушек и одеяла.
           В углу прихожей стояла параша.
           Вместе с нами поднялся пожилой поляк, представленный нам, как переводчик. Звали его Кинзел, говорил он по-польски, коверкая слова на русский манер, но его можно было понять: «Панове, тшеба робить, але пшинде шеф та бенде кшичал» – запомнился образец его речи.
       Первым делом мы накинулись на еду: вареной картошки сколько угодно, налили нам также по стакану жидкого, наверное снятого, молока и выдали по кусочку маргарина.
         Пока мы насыщались, конвоиры сидели рядом. Один из них, очевидно, старший, был унтер-офицер, второй довольно пожилой - рядовой солдат.
         С помощью Кинзела, смешившего нас своей манерой говорить, нам разъяснили порядок дня. Подъем - в 6 часов утра, завтрак, после чего - работа, назначение на которую бригадир из поляков выдает по поручению шефа. Возвращение с работы - в семь часов вечера. В течение дня часовой обеденный перерыв, следует захватить еды с собой: кусок хлеба и отварной картошки.
         Предложили выбрать повара и старшего.
       Договорились, что повар будет по совместительству еще и старшим.

         В день приезда на работу нас не погнали, и мы, наевшись до отвала, коллективно начистив картошки на следующий день, улеглись на мягкие постели и заснули в ожидании лучших времен.
         Так началась наша служба «у бауэра».
           Работа была разнообразной. Молотили уже убранный до нашего приезда хлеб на паровой молотилке, подтаскивая к ней снопы, убирая солому и оттаскивая наполненные зерном мешки. Копали картошку вручную лопатами, шеф ходил сзади, разглядывая раскопанные рядки, ковыряя в них палкой. Если находил оставленную картофелину, подзывал конвоира и ругал его. Конвоир, в свою очередь, отчитывал того, в чьем ряду оказывалась найденная картофелина.
         Как-то раз старший конвоя унтер-офицер вступил в полемику с «шефом», пытаясь убедить того, что быть погонщиками в обязанности конвоиров не входит, их задача – охрана и предупреждение побегов. Они долго препирались между собой, я лишь уловил общий смысл их спора. Вероятно, переубедить шефа не удалось, и в дальнейшем они лишь мягко напоминали нам о необхоимости работать, когда пауза-отдых слишком затягивались.

           Конвоиров нам было жалко. Они оказались очень приветливыми и доброжелательными, проявляя по отношению к нам чисто христианское милосердие. Один, унтер-офицер, оказывается, был австриец, второй, вскоре заговоривший почти по-русски, казался «фольксдойчем» - поляком с примесью немецкой крови. Однажды у меня нестерпимо заболел зуб. И австриец унтер-офицер повел меня в неподалеку находящийся городок, по-немецки называвшийся Graudenz (впрочем, я не уверен, что именно так назывался этот городок). Там у какого-то частного врача мой больной зуб благополучно выдрали.
           Стараясь не допускать до нотаций шефа конвоирам, мы пытались тщательно подбирать выкопанную картошку. Ее собирали в большие корзины и таскали к повозке, запряженной лошадьми.
                Плантация занимала очень большую площадь, я затрудняюсь предположить, сколько это было гектар. От нашей казармы до отдаленного поля, засеянного какой-то технической культурой (говорили, что это каучуконос) –низкорослыми стеблями с двумя широкими листьями, было не менее двух-трех километров. К моменту нашего появления зарновые – пшеница и овес были уже скошены, перевезены в амбары и ожидали молотьбы, оставались обширные делянки картофеля, сахарной свеклы, турнепса и капусты.
              Все поля обрабатывались вручную с использованием лошадей и волов, из техники был лищь локомобиль – стационарный паровой котел, к которому прсоединались молотилка или веялка. Правда, рабочий скот был очень ухожен и откормлен, не в пример тому, что я видел в донском колхозе в станице Мариинская, когда работал там в студенческой бригаде.   
          Ручной труд по сбору урожая и подготовке полей к следующему сезону, был очень тяжелым и непривычным. Особенно тяжелым был сбор сахарной свеклы. Она очень крепко сидит в земле. Ее нужно было вытаскивать, взявшись за ботву и поддевая под корень специальной двурогой вилкой. Вилка плохо втыкалась в твердую глинистую почву, загоняя ее в землю с размахом, иногда невольно попадаешь в плод свеклы, он очень хрупкий и часть его остается в земле. Это вызывает страшное негодование шефа. Он орет на бригадира и конвоиров, размахивая палкой.

                Рядом с нами работают поляки, занимаясь тем же делом: в основном, пожилые женщины, девушки и молодые парни. Если шеф обнаруживает у них огрехи (оставленную в борозде картофелину или осколок сахарной свеклы), то прохаживается своей тростью по спине виновного.
             Во время обеденного перерыва греемся у костра, беседуем с поляками. Они очень общительны, распрашивают о житье в России, жалуются на жизнь, которая с приходом немцев стала для них невыносимой. Они и раньше работали поденщиками у этого же шефа, бывшего здесь помещиком, хозяином большого сельско-хозяйственного имения, но относился он к ним гораздо лучше, чем сейчас. За работу платил деньгами и частью урожая, благодаря чему они могли держать свой скот на домашнем подворье. С приходом немцев их превратили в крепостных, и они были обязаны отработать у шефа определенное количество дней, не спрашивая о величине вознаграждения за труд. Он платил им, но очень мало.
             На плантации работали также несколько женщин, привезенных из Литвы. Среди них одна, очень симпатичная, совмещала работу в поле с исполнением обязанностей наложницы шефа.
             Выбранный нами повар, он же старшина, проштрафился: заснул ночью, потухла печка и картошка, варившаяся в котле, задубела, став несъедобной. Пришлось его прогнать, выбрали другого, к сожалению, я не запомнил, как его звали. Это был удивительный человек. Еще молодой, он до войны работал парикмахером где-то на Украине. Приняв на себя обязанности повара, он стал проявлять о нас всех почти материнскую заботу. Он стриг и брил нас, пытался лечить полученные на работе травмы, следил за чистотой в помещении и чистотой одежды. Он добился от шефа «санитарных» дней, когда мы не только могли бы сами помыться, но и постирать свои шмотки.
              Так как мы поедали огромное количество картошки, ее начистить одному было не под силу. Вечерами перед сном мы садились в кружок и чистили ее коллективно под песни. Пели русские народные песни (Лучинушку, Эй, ухнем, Шумел, горел пожар Московский, Ванька-ключник, По Дону гуляет, Хазбулат удалой и пр.,), а также и советские военные (Вставай, страна огромная, Тачанка, Каховка, Волочаевские дни и др.). Конвоиры сидели и слушали наши песни, иногда даже подпевая. Делапи вид, что не понимают, слушая «...с фашистской силой темною, с проклятою ордой». Под окнами собирались поляки и сидели, слушая наше пение.
             Здесь я подружился с Михаилом, назвавшим себя фамилией Ходжаев. Он попал в плен уже летом 1944 года где-то под Варшавой. До призыва в Армию он жил в Узбекистане, куда его семью эвакуировали из Харькова. Обладая большими способностями к языкам, он быстро выучился говорить по-узбекски, и заявил о себе, как о мусульманине. Несколько узбеков из нашей бригады признавали его своим и говорили с ним по-узбекски. На самом деле он был евреем, о чем мне сказал. Он был очень умен и начитан, у нас с ним оказалось много общего в восприятии окружающего мира. С ним мне пришлось пройти почти весь путь до конца пребывания в плену.
         Слишком мягкое обращение с нами наших конвоиров, не понравилось шефу, и, по его требованию их сменили. Но лучше шефу от этого не стало. Один из прибывших был также австрийцем, как он себя называл «Kleinbauer’ом». Отличался крайними проявлениями «донжуанства»: гонялся за польскими девицами, не давая им прохода. Как только кто-нибудь из женщин отлучался за кустики по естественной надобности, он бросался туда же вслед.
           Второй - был уже полным инвалидом. Многократно раненый, он еле плелся вслед за нами и, приведя на место работы, валился на траву. Но во время переходов с места на место он проявлял бдительность: требовал, чтобы мы шли точно по указанному им направлению, невзирая на лужи и грязь, угрожая винтовкой. Мы сказали Кинзелу, чтобы он передал шефу: «если этого психованного не заменят, то вскоре кого-либо из нас не досчитаются». Это возымело действие, вскоре обоих конвойных опять заменили.   
              В один из дней вдруг прибыло пополнение: человек 10 из Торуньского лагеря. Среди них – инвалид, потерявший руку на фронте, для выполнения обязанностей переводчика. Он рассказал, что лагерное начальство, якобы, решило включать в состав рабочих команд, направляемых на сельско-хозяйственные работы, по одному из инвалидов-«доходяг». Двое оказались поляками из сформированной недавно польской армии – Гвардии Людовой. Они был одеты в польскую форму с четырехугольными фуражками – «конфедератками». Немцы эту армию, как польскую, не признавали, и попавших в плен ее солдат отправляли в лагеря для советских военнопленных.
              Среди вновь прибывших оказался бывший летчик, бегло говоривший по-немецки, державшийся как-то в стороне от всех, неохотно вступавший в беседы. После возвращения в лагерь, он записался в РОА, что выглядело странным и необъяснимым.
           Тем временем дело шло к осени. Урожай, в основном, был собран, шла сдача его на станции, куда возили конными упряжками зерно, картофель, сахарную свеклу. Немцы явно нервничали: фронт упорно двигался на Запад. Союзники, высадившиеся в Нормандии, также не спеша, продвигались в глубь Германии, одновременно подвергая массированным безжалостным налетам авиации немецкие города.

Это тоже я

Thorn. - продолжение.

            После продолжительного перерыва, вызванного пребыванием в санатории, вновь возвращаюсь к извлечению из моей беспощадной памяти событий, давно минувших. Надеюсь, уважаемые читатели не сочтут их пересказ похожим на старческое бормотание моего ровесника Фирса - персонажа Чеховского Вишневого сада.
            Итак, возвращаемся в лето далекого 1944 года в лагерь советских военнопленных, размещенный в старинном форте XVII польского города Торунь, в то время в германской оккупации носившего название Thorn.
            С первых же дней прnебывания здесь ощутимо проявились существенные отличия от режима только что покинутого инвалидного барака лагеряHohenstein. Там дни тянулись бесконечно долго в ожидании вожделенных утренней пайки хлеба с эрзац-чаем и дневной порции баланды.
            Население барака было почти постоянным: лишь часто умиравшие «доходяги» уступали свои места на нарах вновь прибывавшим. Многие перезнакомились, образовались группы по интересам, самой многочисленной, пожалуй, была группа картежников, игравших в «очко» самодельными, изрядно замусоленными картами.
            Здесь же, «население» лагеря ежедневно обновлялось: прибывали новые партии из эвакуированных с востока лагерей, уезжали рабочие команды, командируемые на предприятия и «к бауерам». В течение дня отправлялись рабочие бригады в город на железнодорожную станцию, находившуюся вблизи, на склады, стройки и т.п. так что лагерная жизнь текла значительно динамичнее.
            День начинался с утомительной, продолжавшейся иногда до двух часов, процедуры утреннего построения и проверки.
            После подъема, когда спящих «хефтлингов» лагерные «придурки»-полицаи окриками и толчками выгоняли на плац и выстраивали в шеренги для проверки.. Отдельного времени на то, чтобы «оправиться» или умыться под краном не отводилось, поэтому построение затягивалось. Периодически кто-то из шеренг сбегал, чтобы «справить нужду», нарушая этим с тяжким трудом выстроенные ряды, немецкие ефрейторы и полицаи, извергая проклятья, начинали все с начала.
            Немцы, наблюдавшие за этим с высокого крыльца здания комендатуры, проявляя нетерпение, покрикивали на придурков, те, выслуживаясь, материли пленников, толкали их в строй, не стесняясь применять силу. Выстроенные шеренги пересчитывали, сверяясь со списками, которые никак не сходились с числом поступивших, выбывших по разным причинам и находившихся в лагере.
            Когда, наконец, проверка завершалась, начиналась процедура формирования рабочих команд.
            Сначала вызывали по номерам тех, кто был назначен в длительную командировку на предприятия и сельхозработы в сопровождении конвоев, уже ожидавших у ворот. Номера эти, хоть и заученные заранее, в устах оглашавшего их немецкого фельдебеля звучали так, что их обладатели не сразу узнавали по ним себя. Требовалось неоднократное повторение, чтобы, наконец, откликнулся тот, кого вызывали. Вызванные бежали за своими пожитками и выстраивались отдельно, их проверяли по спискам и уводили за ворота направленные за ними конвоиры.
            Затем начиналась следующая процедура – формирование бригад, направляемых на работы в город с возвращением после завершения рабочего дня обратно в лагерь. Это также сопровождалось немалыми трудностями.
            После завершения проверки, пленных группами по 12 человек из расчета на одну буханку хлеба прогоняли мимо лагерной кухни, где им выдавали хлеб и в котелки плескали по порции так называемых чая или кофе. Хлеб делили тут же, подстелив бумагу, в которую были обильно обернуты буханки, и запивали его прямо через край котелка. Процедура дележки хлеба была стандартной, уже мною рассказанная ранее. Правда, было и существенное различие: если в Хохенштайне хлеб делили уже сложившиеся бригады, в которых все друг друга знали, то здесь группы по 12 человек образовывались случайным образом, что нередко приводило к конфликтам.
            Затем, после завершения завтрака, все возвращались на плац для распределения по работам.
            Места приложения труда военнопленных в городе различались по степени их «привлекательности». Были «хлебные» места, где можно было рассчитывать на прибавку к лагерному пищевому рациону, либо - добыть что-нибудь для последующего обмена на съестное. Таких мест было немного, и, по негласно установленному порядку, туда отправлялись группы постоянного состава. Это устраивало и конвоиров, водивших туда бригады. Поэтому, как только появлялся в воротах старший конвоя, из строя немедленно вышагивали члены бригад, строились под наблюдением охраны и, после неизбежной сверки со списками, уводились.
            Остальные места работ сулили лишь принудительный труд при усиливающемся чувстве непрекращающегося голода под окрики и понукания конвоиров и надсмотрщиков. Иногда это бывало поблизости, например, на железнодорожной станции, и туда отправлялись пешком, иногда в различных местах города, тогда за работниками приезжал колесный трактор с двумя платформами-прицепами или большой газогенераторный грузовик.
            Желающих потрудиться там, где не на что было рассчитывать, естественно, не оказывалось, и «придурки» просто выдергивали из строя тех, кто казался покрепче, и толкали к месту формирования бригады.
            Работавших на станции в обед приводили в лагерь, прогоняли мимо кухни, где в раздаточном окне повар-француз шлепал в подставленные котелки по черпаку баланды, ее, обычно тут же выпивали прямо из котелков. Те же, кто работал в отдаленных от лагеря местах, вынуждены были испытывать муки голода до конца рабочего дня.
            Из всех таких «нехлебных» мест станция казалась предпочтительней: там часто можно было разжиться если не съестным, то годящимся для обмена на еду.
            Во время пребывания в форте XVII мне трижды посчастливилось поработать в «хлебных» местах и в завершении попасть в «бауеру», о чем расскажу позже.
            Оставшиеся нераспределенными на работы, таких бывало от одной трети до половины всего населения лагеря, после команды «Разойдись!» разбредались по территории, собираясь в группы по интересам и вокруг прибывших накануне. Подавляя непреходящее мучительное чувство постоянного голода, охотно слушали рассказы о том, что с ними происходило ранее. Наибольший интерес вызывали рассказы вернувшихся от «бауера» и тех, кто только что попал в плен и впервые оказался в лагере..
            Здесь также были и мастера-умельцы, мастерившие игрушки и тапки для обмена через уходящих на работы в город.
            Однажды уже через много лет после войны мне попалась в руки брошюрка с рассказом бывшего военнопленного о лагере в Форте XVII.
            Описание лагеря и порядков в нем почти полностью совпадало с тем, что сохранялось в моей памяти. Описывался и эпизод лагерной жизни, случившийся незадолго до моего появления там, о котором мне рассказывали «старожилы» лагеря, хотя и в несколько иной, чем в книжке, интерпретации.
            Начальником лагеря был офицер, которого никто из лагерников никогда не видел - он управлял своим хозяйством через фельдфебелей, ефрейторов и унтер-офицера, крикливого и суетного, отлично, без акцента говорившего по-русски.
            При всей своей суетливости и взбалмошности, этот унтер, тем не менее, отличался своеобразной справедливостью. Помню случай, когда после возвращения с работы двое пленных, не поделив между собой приобретенную там добычу, подрались. Унтер растащил их и собственноручно разделил украденное между ними, не подумав отобрать, что казалось бы естественным.
            Так вот, у начальника лагеря была собака - короткошерстый большой пес, вроде дога. Его выпускали во двор, и он бродил между пленными, добродушно ласкаясь к ним. Угостить его было нечем, да и пища военнопленных была для него несъедобна: вареная брюква из баланды и черствый хлеб довоенной выпечки. С ним охотно играли, в шутку дразнили, он рычал, делая вид, что сердится, хватал зубами за руки, не сжимая челюстей.
            И вдруг он исчез. Через некоторое время его хватились, впервые немецкий офицер появился на крыльце комендантского дома, звал пса, погнал на поиски своих подчиненных, но - тщетно.
            Он заподозрил что-то неладное. Стал группами от каждого барака вызывать к себе на допрос. Допрашивали с пристрастием, избивали, сажали в карцер. Наконец, кто-то проболтался: несчастного пса заманили в одну из казарм, убили и съели. Серией жестоких допросов выбили показания на нескольких похитителей. Их забрали и куда-то увезли. Прошел слух, что их расстреляли, якобы при попытке к бегству.
Это тоже я

Холм.

Сколько дней пришлось находиться в Лунинце вспомнить не могу: все это время сохранилось в памяти как один непрерывный день, наполненный болью в раненой ноге и чувством постоянного голода. Пайка черствого хлеба и пол-литра жидкой баланды из разваренной до прозрачности брюквы один раз в день только обостряли его.

Город находился недалеко от линии фронта, который напоминал о себе непрерывным гулом канонады, доносившимся с востока, и ночными налетами бесстрашных «кукурузников».  

Вскоре звуки фронтовой музыки настолько усилились, что казались неизбежными перемены в нашей судьбе. По суетливости в поведении охраны и звукам, доносившимся снаружи, стало понятным, что немецкие войска отступают, готовясь оставить город. Я наделся, и это мне казалось вполне вероятным, что нашим войскам удастся неожиданно для противника захватить город и освободить нас из плена.

Увы, эти надежды не состоялись.  

Подогнали грузовики, затолкали нас в кузова, наполнив их до предела, отвезли на станцию и перегрузили в грузовые вагоны, задвинув двери наглухо. Поезд тронулся, но куда нас везут невозможно было предположить: оконце, расположенное под крышей вагона в углу, было забито досками в нахлестку, в щели между досками можно было видеть только небо.

По карте расстояние между Лунинцем и Холмом, куда нас доставили, кажется небольшим, однако, ехали с многочисленными продолжительными остановками больше суток (ночь прошла в вагоне).

 

Холм.


         Наконец, двери вагона раздвинулись, подошел грузовик, прямо на пол кузова грузовика выгрузили нас, неходячих, вповалку и повезли. Ехали через какой-то город, судя по надписям и вывескам - польский, подъехали к воротам, за которыми - лагерь.

Ряды длинных, наполовину врытых в землю бараков, каждый из которых огражден колючей проволокой. Грузовик остановился за воротами у здания, над входом в который трепыхался немецкий флаг со свастикой. Перед зданием - небольшая площадь, по которой с деловым видом снуют немецкие солдаты, в стороне - группа молодых женщин в советской форме, поют хором «Вставай, страна огромная...», видно чего-то ожидают. Охраняющие их вооруженные винтовками постовые не обращают на пение никакого внимания. Думаю, что эта группа женщин из захваченного немцами полевого госпиталя. После недолгого ожидания грузовик подъехал к входу одного из бараков, где ожидавшие его прихода одетые в немецкую форму, но со странными красными петлицами люди, говорящие по-русски, очевидно служители лагеря - полицаи, стали нас по одному затаскивать в барак.
         В нос ударило жуткое зловоние. Полутемный проход по середине, по обеим сторонам от прохода – двухэтажные нары. Найдя свободное место на нижнем этаже нар, втолкнули меня туда.
         Сосед, лежащий слева от меня бормотал что-то в забытьи, не отвечая на мои вопросы. Сосед справа охотно ответил и ввел в курс дела.
         Лагерь считается лазаретом, в него свозят раненых. Город, в котором он находится - Холм, поляки называют его Хелм. Кормежка отвратительная, тот же, что и везде - немецкий паек: 240-250 грамм хлеба и жидкая баланда раз в сутки. В конце барака за перегородкой с дверью, на которой написано «Arzt», перевязочная. Но перевязочных материалов нет, делают перевязку только в обмен на пайку хлеба. Поэтому в бараке такая вонь - гниют запущенные раны.

От соседа я узнал, что пайка хлеба и «закурка» (щепотка табака на одну самокрутку) – лагерная валюта: служители лагеря, санитары и полицаи, оказывая пленным какие-нибудь услуги, делают это в обмен нее, после чего обменивают на сохранившиеся у пленных неизношенные обувь и предметы одежды. 
         Получил порцию баланды, вонючей, жиденькой, сваренной из той же брюквы, правда, попалось волоконце от мяса.

Настала ночь. Сосед слева, явно находясь в горячке, что-то шептал, бормотал, называя чьи-то имена. К утру затих. Оказалось - умер. Сосед справа сказал:

- Не говори никому пока. Если не заметят, получим за него хлеб и баланду, разделим.

Так и поступили. После «обеда» позвали санитаров, и они вытащили его наружу.

На следующий день после раздачи хлеба я со своей пайкой дополз до перегородки перевязочной, постучал туда. Дверь открылась и молодой парень в немецком кителе с красными петлицами, на которых нарисовано Arzt (врач), увидев в моих руках хлеб, впустил меня внутрь своего закутка, как должное, взял хлеб и, положив его в шкафчик, стал готовиться к перевязке. Налил в миску желтоватого раствора реваноля и, сопровождая свою работу расспросами о том, где попал, где служил, умело сделал мне перевязку. Сказал: приходить не ранее, чем через три дня - нет перевязочных материалов. Да я сам не смог бы столь часто лишать себя хлебного пайка – единственного более или менее калорийного продукта. Впрочем, раз в неделю выдавали по пачке табачных корешков, и я, некурящий, расплачивался ею за перевязку.

Настали дни мучительного ожидания неизвестного конца. Дни тянулись невероятно медленно, точками отсчета времени были раздача хлеба, так называемого чая (подкрашенной чем-то чуть сладковатой горячей жидкости) и баланды.

В бараке не было умывальника, а выходить наружу я еще был не в состоянии. Угнетало состояние немытого тела, рана нестерпимо зудела: в ней завелись черви. Сосед успокаивал: это хорошо, с червями быстрее заживает, они пожирают накапливающийся гной.

В зарешеченное окошко на противоположной стороне барака мне виден кусочек неба, колючая проволока, вдоль которой прохаживается часовой в каске с винтовкой за плечами.

В бараке ежедневно умирают, мертвецов не спешат уносить (соседи долго скрывают мертвых, получая за них хлеб и баланду).

Иногда в бараке появлялись «купцы», предлагавшие за кусок чего-либо съестного купить или обменять что-нибудь из одежды. Измученный голодом, усиленным необходимостью покупать перевязку за пайку хлеба, я соблазнился видом куска вареного мяса и отдал свою гимнастерку, еще сохранявшую приличный вид, в обмен на драную грязную рубашку. Сосед пристал: «дай откусить!». Не смог ему отказать, и он отхватил приличный кусок. Кажется, что до сих пор помню, какой вкус был у этого мяса с сохранившимся тонким слоем жира.
         
Дни невероятно медленно тянулись один за другим, не могу определить, сколько это продолжалось. Наконец, меня и еще несколько человек вызвали для переправки в другой лагерь. Не знаю, чем руководствовались начальники нашего барака. Возможно потому, что я был менее других истощен. От природы тщедушный, я меньше других страдал от голода.
             

Hohenstein (Ольштынек)

 

          На этот раз нас погрузили в сани, запряженные лошадьми, по два-три человека в каждые. Теми, в которых я сидел на подостланной соломе, правил штатский («цивильный») молодой поляк, очевидно мобилизованный для выполнения этой работы. Длинная колонна таких саней в сопровождении пеших конвоиров неспеша двигалась по улицам городка, на глазах у стоявших вдоль обочин людей. Часто кто-нибудь из них подбегал к саням и совал в руки то кусок хлеба, то яблоко, то вареную картофелину. Немцы, охранявшие нас, незлобиво покрикивали на них, но больше для вида.
          Привезли на станцию и погрузили в вагоны, дно которых было устлано толстым слоем соломы. Вскоре нас опять куда-то повезли. Ехали долго, два или три дня, страдая от жажды и голода: раза два выдали по сухарю и по черпаку баланды. Наконец, поезд остановился, раздвинулись двери вагона: прямо перед ними оказалось здание станции с вывеской «Allenstein».

Это тоже я

Продолжение. Казань, 1942-1943

Запомнилась живописная панорама: слева с холма спускается уступами кремлёвская стена, вдоль неё поднимается вверх мощенная булыжником дорога, заканчивающаяся у ворот в Кремль, а правее на углу поднимается на косогор стена здания, занимающего целый квартал. Это здание, почему-то носящее название «Бегемот» - цель нашего пути. Здесь на 3-м этаже 2-го подъезда находится общежитие завода, где нам предстоит разместиться.
        Внутри не намного теплее, чем на улице: печное отопление, но натопить заранее, очевидно, было некому.
        В длинной «пеналообразной» комнате с одним трехстворным окном, разделённой на две части большой печью, нас поместилось девять. В окно комнаты видны ворота в Кремль, за стеной которого возвышается башня-колокольня, подобие которой Щусев водрузил на здании Казанского вокзала в Москве.
      Назову моих сожителей-спутников, прошедших вместе весь путь от Ростова и разделивших со мной все трудности почти полгода жизни в голодной-холодной Казани, может быть отзовутся их родственники-ростовчане: Алёша Копылов, единодушно избранный старшим, Ким Якуб-Оглы, Соломон Литвер, Ефим Гольман, Иван Коневский, Эдик Панишевский, Николай Счесюк и Рафаил Кирищиев. 
      Прежде чем расположиться в новом жилище, прошли полную санобработку, смыв в бане дорожную грязь и пропарив в «вошебойке»-автоклаве свою заношенную и разваливающуюся одежду. И вечером, на голодный желудок (после утреннего роскошного завтрака, кроме съеденного «в один присест» пайка хлеба, полученного по рейсовой карточке, ничего нам не было предложено), улеглись впервые после Ростова в настоящие постели на чистые простыни с настоящей подушкой под головой. 
      Начался новый этап жизни в военном тылу.
      Сейчас, вспоминая первые дни в Казани, я многого не могу объяснить: или просто забылось за прошедшие годы, или все решалось без нас. Однако положение выглядит странным.
      С одной стороны, мы считались студентами Ростовского техникума, объединённого с Казанским Авиационным, даже получили стипендию за последний месяц в удвоенном размере (90 руб). С другой стороны, мы поступили в распоряжение 16-го авиационного завода, предоставившего нам общежитие и небольшую материальную помощь.
       На собрании в читальном зале техникума, его директор сказал о возможной альтернативе организации нашей жизни. Мы все будем официально зачислены в состав учащихся. Те из нас, кто пожелает немедленно продолжать учебу, может перейти в общежитие техникума, получить карточки с нормой хлеба 600 г в день, стипендию и питание в техникумовской столовой. Кто же предпочтёт работу на заводе, останется в общежитии «Бегемота», получит продовольственные карточки с нормой хлеба 800 г, и зарплату в соответствии с выполняемой работой, оставаясь при этом в штате учащихся техникума. Директор не мог назвать размер зарплаты на заводе, но сказал, что она будет значительно больше, чем стипендия.
        Естественно, большинство высказалось за работу на заводе.
        Нас распределили по цехам. Я и Ким – на участок обработки выхлопных клапанов контролёрами ОТК (отдел технического контроля). Выдали нам по ватнику-телогрейке, суконной шапке-треуху и по паре ботинок весьма странной конструкции: верх из какого-то кожзаменителя вроде дерматина крепился прямо к подошве, подмётка и стелька отсутствовали. Кроме того, - по 6 м белого полотна-бязи. Продав его на рынке, мы купили то, чего не доставало в одежде. Так, я приобрел подержанные солдатские штаны-шаровары, рукавицы и портянки.
       Обрядившись в полученное и прикупленное, я столкнулся с проблемой: штаны, предназначенные для заправки в сапоги или ношения с обмотками, оказались коротковаты, и вылезающие из ботинок концы портянок болтались снаружи…
       Выручил случай.
       Проходя мимо пустой витрины магазина «Военторг», я увидел валявшиеся в углу запылённые краги, неизвестно как там оказавшиеся. Вполне возможно, что они сохранились еще со времен гражданской войны, когда были частью обмундирования, поставлявшегося англичанами белогвардейским войскам. Зашел в магазин, спросил, не продадут ли мне их. Получив согласие и заплатив какой-то пустяк, я вышел из магазина, имея вполне приличный «кавалерийский» вид: краги, начинаясь ниже колен, охватывали верх ботинок и застегивались ремешками: проблема «стыковки» штанов с ботинками была решена. Не исключено, что именно благодаря такому внешнему виду я в дальнейшем оказался в кавалерии.
       Выдали нам и продовольственные карточки.  О них стоит рассказать подробнее.
       На листе гербовой бумаги, размером с развернутый лист тетради, в центре напечатана «стандартная справка», содержащая фамилию, имя и отчество, адрес, заверенная подписями и печатью, предназначенная для получения карточек на следующий месяц. Вокруг неё – талоны на хлеб, крупы, макаронные изделия, сахар, масло растительное, масло животное, мясопродукты и рыбопродукты. Талоны на хлеб содержали дату выдачи, и каждый талон состоял из трёх частей: 80, 120 и 600 г., так что полоска талонов на 10 дней была расчерчена на три ленты. Причину такой «конструкции» талонов на хлеб я понял позже.
       Трудовая дисциплина поддерживалась суровыми мерами: опоздание на работу более, чем на 20 минут, и прогул по причинам, не заслуживающим оправдания, карались судом, приговор которого, как правило, был стандартным: принудительные работы от «3-15» до «6-25», а злостным прогульщикам – тюремное заключение. «3-15» обозначало наказание удержанием 15 процентов заработной платы и дневной порции хлеба в течение 3 месяцев или, соответственно, 25 процентов в течение 6 месяцев. Так вот, хлебные талоны уже заранее были приспособлены для того, чтобы можно было вырезать ленту 120 или 200 грамм хлеба…
      Стандартная справка служила еще и удостоверением, которое нужно было предъявить в магазине, поэтому весь лист талонов приходилось носить с собой. Не дай Бог, потерять: лишишься хлеба не только до конца месяца, но и потеряешь право на талоны на следующий месяц…  
      До конца месяца приезда в Казань мы продолжали получать хлеб по рейсовым карточкам, так что дневная норма составляла аж 1400 грамм! Это давало возможность продать часть пайка на рынке, чтобы купить картошки или крупы: килограмм хлеба тогда стоил 200-250 руб (бутылка водки – до 500).
      Сразу же расскажу, чтобы покончить с карточками, о том, что по ним можно было реально ежедневно получать только хлеб, раз в месяц – сахар, на талоны «рыбопродукты» - два-три раза в месяц селёдку, иногда (не каждый месяц) – растительное (хлопковое) масло. Остальные талоны оставались не использованными, и в конце месяца их можно было продать на рынке. В дальнейшем, наученные опытом, мы продавали эти талоны не в конце месяца, а сразу же по получению карточек, тогда они стоили значительно дороже.
       Хлеб вначале можно было покупать в любом хлебном магазине и даже вперед на пару дней. Но уже в 1943 году, ввели прикрепление к определённым магазинам, и купить хлеб можно было только на текущий день.
       Иногда вместо сахара выдавали пряники в двойном размере против нормы. Это было здорово: удавалось не только полакомиться, но и продать на рынке большую часть пряников по 3-5 руб за штуку.
          Семьи командиров действующей армии, имеющие аттестат, прикреплялись к специальным магазинам, где по талонам можно было получать все, что по ним полагалось. Такой магазин находился на противоположной Бегемоту стороне улицы, если память не подвела – Чернышевского. В 1975 году, будучи в командировке в Казани, я его посетил, его интерьер остался таким же, каким он был во время войны.
       Прикрепление к магазину подтверждалось штампом на обратной стороне листа карточек. Уже в конце моей жизни в Казани кто-то из нас научился мастерски подделывать этот штамп, и тогда удавалось «отоварить» и те талоны, на которые в обычном порядке ничего не продавали. Кроме того, в этом магазине иногда продавали вне талонов «коврижку» - что-то вроде кекса. Её тут же разрезали на доли и несли на рынок продавать, чтобы купить взамен что-нибудь более существенное.
        Итак, через несколько дней после приезда, я начал работать на заводе. Мне, никогда ранее не работавшему в таком режиме, это казалось настоящей каторгой.
        Поднявшись в 6 часов утра, перекусив куском хлеба (если хватало сил оставить его с вечера), на трамвае мы отправлялись на завод.
        Недостроенные цеха завода, оборудование которого было эвакуировано из Харькова, находились в пригороде, в посёлке Караваево, теперь это уже район города. Переполненные трамваи ходили неаккуратно, зимой в сильный снегопад они иногда не ходили совсем, и приходилось добираться пешком, что в нашей неприспособленной к зиме экипировке было настоящим испытанием.
       В проходной завода надо было назвать свой номер и получить пропуск на территорию. В проходной цеха, сдав пропуск, получаешь металлическую марку, которая даёт право входа на свой производственный участок, где вахтёр вешает её на гвоздик на доске с номерами, отмечая в книге время прихода. Теперь уже до конца смены выйти из участка нельзя. Продолжительность смены – 12 часов, включая часовой перерыв на обед в заводской столовой.     После 8 часов вечера, закончив работу и прицепившись к переполненному трамваю, если он ходил нормально, отправлялись в свой «Бегемот», по дороге заглянув в магазин за дневной порцией хлеба. Дома, если было из чего, готовили ужин прямо в топке печки, настрогав щепок из большого куска бревна, лежавшего на лестничной площадке, если же готовить было нечего, удовлетворялись хлебом, запивая его кипятком, который всегда был в наличии в титане, стоящем в коридоре, если был сахар, то в прикуску с ним. Требовалось немало мужества, чтобы не съесть весь хлеб, оставив кусок на завтрак.
        Раз в неделю происходила «пересменка», переход с дневной в ночную смену или обратно. Эта смена была особенно тяжелой: её продолжительность увеличивалась на 6 часов, и вместо 8 вечера рабочий день заканчивался в 2 часа ночи. В состоянии полного изнеможения я добирался до Бегемота и, иногда даже не раздеваясь, валился на постель и засыпал мёртвым сном. Зато следующий рабочий день начинался только в 8 часов вечера. 
         Ночные смены, как ни тяжелы были ночные часы, особенно ближе к рассвету, когда глаза слипались непроизвольно, и я часто засыпал, стоя у станка, были более предпочтительнее. Днем можно было не только выспаться, но и побегать по магазинам или сходить на рынок в надежде добыть что-нибудь по талонам и продать, приготовить какую-то еду в печке. Удавалось иногда даже сходить в кино. 
       Выходных дней не было, но раз в месяц или даже реже объявлялся «санитарный день», завод останавливался, работали ремонтные бригады, а мы получали возможность отдохнуть.
       На моём участке обработки клапанов стояли несколько токарных станков «ДИП-200», на которых работали мои ровесники и даже еще моложе меня, выпускники РУ (ремесленных училищ) или ФЗО (училища фабрично-заводского обучения). На каждом станке выполнялась только одна элементарная операция. Требовалась очень большая точность обработки, для чего на станках устанавливались специальные приспособления: на станине крепилась рейка-шаблон, по которой должен скользить упор, крепившийся к шпинделю.
       В начале процесса (у первого станка-поста) в раздаточное окно передавались из соседнего кузнечно-прессового цеха грибообразные заготовки, в полость которых был запрессован натрий. После каждого поста мне надлежало проверить точность соблюдения проектных размеров, пользуясь штанген-циркулем или специальным калибром-скобой, иногда прибегая к использованию микрометра. После завершения последней операции на шлифовальном станке, обработанные, получившие завершенную форму, клапаны передавались в раздаточное окно в соседний цех термообработки. В конце смены нужно было проверить баланс: сколько поступило деталей, сколько было выбраковано и сколько отправлено в дальнейший путь технологического процесса.
       На первый взгляд работа не казалась сложной и трудной, но в конце смены, проведенной на ногах в бесконечных переходах от станка к станку, сил уже не хватало. Где попало садился и тут же засыпал, пропуская часть деталей без контроля. 
       К усталости добавлялось непреходящее чувство постоянного голода. 
       При работе в дневную смену дневной рацион состоял из 800 г хлеба и обеда в заводской столовой, по тем временам вполне приличного: суп с макаронами или вермишелью на мясном бульоне, вероятно столь жидком, что присутствие мяса совсем не ощущалось, хотя иногда попадались его отдельные волоконца. На второе – картошка или тушеная капуста с микроскопической котлетой или кусочком отварного мяса или рыбы. После обеда ощущение голода не исчезало, а лишь несколько притуплялось. 
       После изнурительной ночной смены оставалось некоторое время дня для поиска возможностей пополнить свой продовольственный рацион: побегать по магазинам в поиске того, что вдруг выдавалось по талонам, походить по рынку, чтобы купить что-нибудь для приварка (картошки или капусты), пока не израсходована зарплата. В столовой техникума можно было получить порцию супа-затирки или рассольника, и, наконец, приготовить в топке печки какую-нибудь еду.
       Стоит рассказать о «меню» тех дней.
       Самое доступное блюдо – картофельный суп.
       Отвариваются три-четыре целых картофелины, выуживаются и оставляются на второе. Отвар заправляется поджаренной на растительном масле половинкой луковицы, вот вам и вкусное и почти питательное первое блюдо. Еще лучше, если удавалось добыть крупы или гороха и разварить немножко в этом отваре.
       Ну и нельзя забыть о «королевском» блюде – супе из селёдочных голов.
       На первом этаже Бегомота существовала столовая. Питаться там было невозможно: подавали на второе тушеную капусту, а на первое – её же, разбавленную кипятком. Но там можно было за копейки приобрести отходы производства: головы от селёдок.   
       Головы отмывают, выковыривают глаза и жабры, то, что остаётся, варят. Получается рыбный бульон. Процедив и добавив картошки, получаем почти настоящую уху. 
      О затирке, простом в изготовлении и питательном супе, я уже рассказывал ранее.
       Ну и в завершение «кулинарной» темы не могу не рассказать об одном любопытном эпизоде.
       Однажды в конце удлиненной ночной смены (пересменки) меня подозвал пожилой татарин, работавший на последнем посту – шлифовальном станке, Нигматуллин.
      - Я живу здесь поблизости, у меня свой дом, - сказал он. - Идём со мной, отдохнёшь, погреешься и еще к себе успеешь до начала следующей смены.
      Отказаться от такого предложения у меня не было сил, и мы пошли вместе. В обычном сельском деревянном доме с дымящей печной трубой поднялись на высокое крыльцо. Он открыл дверь в сени и пропустил меня вперед. И тут я чуть не проглотил свой язык от аромата настоящего жаркого, исходящего из открывшейся нам навстречу двери комнаты. На уже заблаговременно накрытом столе чугунный котелок исходил паром….   Думаю, нет нужды описывать то блаженство, которое я испытал, уписывая щедро наложенное в миску яство – картошку с кусками жирного мяса. Кажется, я, наевшись, заснул, не выходя из-за стола.
         На следующий день я несколько раз ловил на себе взгляды хитро ухмылявшегося Нигматуллина, а в конце смены он спросил меня:
        - Ты знаешь, чем нас накормила моя хозяйка?
        - Думаю, баранина.
        - Ошибаешься, это – собачье мясо!  
        Это сообщение не вызвало во мне никакого особенного чувства, кроме воспоминания о полученном удовольствии от вкусной еды. И в дальнейшем я задавал себе вопрос, отказался бы я от такого приглашения еще раз? И, не особенно задумываясь, отвечал: не смог бы, даже если бы это следовало сделать.   

 

 

Это тоже я

Продолжение, Баладжары.

Баладжары – пригородная станция, на которой останавливаются электрички, следующие в Баку: достаточно сесть на электричку и через полчаса – цель нашего трудного и продолжительного пути. Так казалось, но, увы, действительность редко совпадает с оптимистичными предположениями. Директор и группа преподавателей уехали в Баку, а нам – студенческой изрядно проголодавшейся братии было предложено оставаться здесь в ожидании того, как разрешится в Баку вопрос о нашем размещении.
В ожидании команды «ехать в Баку» прошел день, но ведь «голод не тётка», а кормить нас никто не собирается… Мы втроем (Леонид отстал от поезда где-то еще в Дагестане, но мы надеялись, что он приедет, его рюкзак оставался на нашем попечении) отправились на местный рынок с надеждой подрядиться заработать, а то и, (что греха таить) спереть чего-нибудь съестного. Дорога к рынку шла по пешеходному мосту, перекинутому через многочисленные железнодорожные пути, заставленные грузовыми составами и отдельными вагонами. Среди них были и открытые платформы, на некоторых были овощи, кукуруза, мешки с чем-то, накрытые брезентом. В некоторых составах были и вагоны-ледники. Ясно, что в них содержались скоропортящиеся продукты. Рассудили, что, коли нужда заставит, придется в этом хозяйстве «пошарить».
Походили по рядам торговцев с предложением «Не нужно ли помочь?». День подходил к концу, и торговцы должны были или всю ночь сидеть у непроданных товаров или куда-то их временно переместить. Пожилой азербайджанец, уже упаковавший свои фрукты, предложил нам их перетащить в сарай, расположенный в поселке при станции. За пару рейсов через тот же мост мы перетащили тяжеленные ящики и чемоданы, за что получили весьма скромное вознаграждение – по две грозди винограда и по паре штук айвы. Вкусно, но, к сожалению, не очень питательно.
Наступил вечер, но так ничего и не прояснилось в нашей судьбе.
На поросшем травой и кустарником земляном откосе, примыкающем к платформе, мы разместились со своими пожитками на ночевку, думая, что уж завтра наступит полная ясность.
Прилегающая к платформе небольшая площадь была заполнена беженцами. Особенно выделялась среди них шумливая и галдящая группа еврейских семей из западной Белоруссии с многочисленными разновозрастными детьми.
К середине следующего дня приехал кто-то из преподавателей, привез талоны на питание в столовой на несколько дней и сообщил, что вопрос о нашем размещении решается в Москве в Наркомавиапроме, следует терпеливо ждать.
И «терпеливо ждать» пришлось около месяца, ночуя на том же земляном откосе под открытым азербайджанским небом, ни разу не намочившим нас дождем.
Донимал постоянный голод. Далеко несытный обед один раз в день с порцией хлеба 200 г, казалось, лишь подстегивал желание поесть. Несколько раз мы повторяли попытки заработать на «переноске тяжестей», не всегда это удавалось, а когда удавалось, вознаграждение было явно не соответствовавшим затраченным усилиям. Главным источником пропитания, как ни стыдно в этом признаться, были «рейды» по железнодорожным путям. Рискуя нарваться на вооруженную охрану составов, мы иногда добывали, в основном, овощи, кукурузу, иногда (всего раз или два) картошку, соевые бобы, которые, сколько ни вари, остаются несъедобными, но бульон приобретает гороховый вкус. А если же сварить в нем пару картофелин, то получается вполне приличный суп.
Вагоны-ледники (тогда еще не было рефрижераторов) строго охранялись, и мы даже не пытались к ним приближаться. Кое-кто из нашей братии, однако, совершал рискованные налеты на них, а нам оставалось лишь наблюдать, глотая слюни, как эти храбрецы уплетают колбасу…
Непреходящее чувство голода, начавшееся с момента отъезда из Ростова, не покидало меня все годы войны и несколько послевоенных лет. Отдельные счастливые дни, когда удавалось набить желудок, лишь усугубляли его…
Дважды я ездил в Баку повидаться со своими бывшими однокурсниками, уехавшими из Ростова до его первой оккупации. В Бакинском авиатехникуме они чувствовали себя неплохо, так мне, по крайней мере, казалось. По продовольственным карточкам продавалось все положенное по еще довоенным ценам, и в добавление к питанию в техникумовской столовой, этого было достаточно, чтобы не голодать. При прохождении производственной практики на заводе они получали зарплату, и вместе со стипендией денег хватало на пропитание.
По сравнению с военным Ростовом, в Баку трудности войны ощущались меньше. Действовали кафе-мороженное, на уличных лотках продавались недорого пирожки и иные изделия выпечки, изобиловали фрукты, можно было купить относительно недорогие рыбопродукты. До сих пор помню вкус открытого пирога с вареньем, купленного у лотошника около Дома Правительства.
Самое любопытное и до сих пор мне непонятное было то, что, несмотря на близость фронта, упорно продвигавшегося на восток в пределах Кавказа, в Баку и Баладжарах все время нашего там пребывания не было ни одной воздушной тревоги. Допускаю, что немцы не бомбили нефтяные поля, надеясь вскоре их захватить, но почему они оставляли без внимания промышленный город и порт, железнодорожный узел заполненный военными грузами, непонятно. Действий мощной противовоздушной обороны на подступах к городу я также не заметил.
Итак, проходили день за днем в нетерпеливом ожидании решения нашей судьбы в постоянных поисках «хлеба насущного».
Один раз мы побывали в местном кинотеатре, это запомнилось благодаря впечатлению от немого фильма «Человек из ресторана» с колоритной фигурой нечистого на руку гардеробщика в исполнении бесподобного Михаила Жарова.
О положении на фронтах мы узнавали из сводок Информбюро в какой-то местной газете, вывешиваемой ежедневно на стенде у станции. В основном, сводки содержали описания героических подвигов отдельных бойцов и командиров Н-ской войсковой части, упоминаний о том, что наши войска ведут упорные тяжелые бои с превосходящими силами противника, не считающегося с потерями. Географические названия встречались редко, что позволяло догадываться о продолжающемся наступлении немецких войск на всем протяжении южного направления от Крыма, который уже был оставлен, до Сталинграда.
Союзники не спешат открывать второй фронт, пока Красная Армия еще сопротивляется и пока Германские войска, преодолевая ее сопротивление, несут ощутимые потери.
Гораздо больше о положении на фронтах на территории Кавказа мы узнавали, когда на станции останавливались санитарные поезда с ранеными, реже состоящими из переоборудованных пассажирских вагонов, чаще – из обычных теплушек. Из разговоров с ними через окна вагонов и двери теплушек стало известно, что Моздок, хорошо нам знакомый по пройденному пути, уже захвачен, немцы продвигаются на восток и севернее, и южнее главного Кавказского хребта, ими захвачены Армавир и Майкоп…
Настал наконец-то день, когда прояснилась наша дальнейшая судьба. Приехал директор со свитой, нам выдали командировочные деньги – 99 руб. из расчета 3 руб. в день и сообщили: нам следует отправиться в Казань на завод Лукина для работы и учебы в казанском авиационном техникуме. Поскольку железнодорожные пути туда перерезаны линией фронта, вплотную приблизившейся к Сталинграду, мы отправимся в Красноводск, откуда через Среднюю Азию и Урал в Казань. Назавтра, я не помню какой это был день, к назначенному часу мы должны прибыть в Баку к причалу № 17 для погрузки на пароход, следующий в Красноводск.
Это тоже я

Продолжение про плен.


 

    Продолжаю рассказ, прерванный 25 февраля.

Очередной этап – шталаг IB Хохенштейн. О нем рассказано в http://ldb1.narod.ru/simple5.html, остановлюсь лишь на вопросах, заданных коллегой «френдом Spfachführer’ом».

    Барак, где предстояло мне находиться длительное время, представлял собой длинное (метров 100-120) и широкое частично врытое в землю здание. Вдоль наружных стен размещались одноэтажные нары, в срединной части – два ряда двухэтажных нар, разделенных решетчатой перегородкой. Средние ряды отделялись от крайних сравнительно широкими проходами.     Крайние ряды одноэтажных нар тянулись на всю длину барака, прерываясь лишь там, где находилась «штуба» - отгороженное помещение для старосты, переводчика и помощников старосты. В среднем ряду двойных двухэтажных нар имелись довольно широкие разрывы, там стояли столы и печки из металлических бочек, топившиеся брикетами из угольно-торфяной пыли. В бараке было не холодно, но душно:   окна не открывались, а двери, расположенные в торцах, открыть для проветривания было нельзя: мгновенно выдувало все тепло.

    Я поселился в крайнем одноэтажном ряду нар, там было просторнее.

    Барак считался инвалидным: в нем обитали невыздоровевшие раненые, вроде меня, и полные инвалиды; по этой причине не отправлялись и не возвращались рабочие команды, значит, не было  связи с внешним миром и поступления дополнительного пропитания с мест, где работали пленные. Поэтому жители барака постоянно испытывали жестокий голод.

    Количество и качество еды – такое же, как и в Холме: баланда с неочищенной картошкой, но дополнительно к утренней пайке хлеба полагался ломтик маргарина, размером поменьше разрезанного вдоль плоскости спичечного коробка. Кроме того, один раз в неделю каждому выдавали пачку табачных корешков (до сих пор ощущаю угрызения совести: некурящий, я выменивал на порцию курева порцию хлеба, позывы голода были сильнее морали).

    Распорядок дня определялся, как и ранее, двумя событиями: раздачей и делением хлеба, маргарина и того, что называли чаем, утром и в обед раздачей баланды. Процедура разрезки буханки хлеба на равные порции и разлива баланды с соблюдением одинаковой густоты была столь тщательно разработана, что превращалась в церемониал, он описан на сайте, не буду повторяться за экономией места.

    Баланду приносили в баках, которые обычно используют для сбора молока. Для переноски выделялись команды носильщиков: это была очень престижная работа, носильщики, после того, как опорожнялись на кухне котлы, получали возможность выскребать и вылизывать их.

    Еще одна особенность здешнего рациона: дважды в неделю баланду готовили не из брюквы, а из низкосортного кормового пшена – могары. Развариваясь, она придавала вареву видимость густоты, значит и сытности. Когда носильщики отправлялись за баландой, их возвращения терпеливо дожидались добровольные наблюдатели. По тому,  идет или не идет пар из баков, определяли еще издали – крупяную или овощную несут баланду: если пар идет – баланда из брюквы, жидкая. И тут же весть об этом разносилась по всему бараку.     

    При поедании баланды, некоторые, особенно оголодавшие, съедали картошку вместе с шелухой. Большинство, все же, оставляли ее на «второе» - очищали и съедали отдельно. На столах, обычно оставались горки шелухи – «лушпайки», так их называли. Оголодавшие их поедали, за что получили прозвище «лушпайщики».  Надо заметить, что люди крупного телосложения особенно тяжко переносили постоянный голод, и часто опускались до состояния «лушпайщиков».

Время между упомянутыми главными событиями дня тянулось медленно. Чем же оно заполнялось жителями барака?

    После завтрака приходил врач, и к нему выстраивалась очередь тех, кому требовалась перевязка. Остальные находили себе занятия по своим характерам и возможностям. В целом, в бараке устанавливалась своеобразная жизнь, подчиненная общему распорядку, но все же жизнь, в которой люди группировались по общности интересов.

1.    Земляки.

Культ землячества существовал и в армейской среде. Обычно, когда  к казарме, лагерю или месту временного расположения части приближалась новая группа солдат, с обеих сторон раздавались окрики: «Воронежские (харьковские, вологодские и т.п. ) есть?» Если находились земляки, то в дальнейшем совместном пребывании между ними складывались особо дружественные, почти родственные отношения. В воспоминаниях, которые могли продолжаться бесконечно, они обсуждали знакомые места, спорили об их достоинствах и недостатках, вспоминали и иногда находили общих знакомых.

2.    Кустари.

        Было довольно много людей, способных мастерить буквально из ничего полезные вещи. В нашем инвалидном бараке они создавали особую трудовую атмосферу, привлекая помощников и добывая себе и им дополнительное пропитание. Наиболее распространенное ремесло, доступное многим – изготовление игрушек: сделать из двух подвижно скрепленных дощечек с усаженных на них вырезанных фигурок медведя и человека, ударяющих молотом по наковальне, было доступно многим. Столь же доступным было изготовление трех-четырех фигурок кур, клюющих зерно: фигурки закреплялись подвижно на дощечке, к ним снизу подвязывался на веревках грузик и при круговом движении этой конструкции куры клевали воображаемое зерно. Даже кустарно-топорно сделанные, эти игрушки имели сбыт. Через цепочку староста барака (переводчик) – постовые у ограды блока – жители поселка - «товар» охотно обменивался на продукты.

    Но были и обладатели более профессиональных навыков: изготовители портсигаров из алюминиевых котелков, корзинок из соломы и ниток, колец из советских серебряных монет, часовщики. Был мастер-портной, пользуясь только лишь иголкой, он шил одежду полувоенного покроя из пледов, которые входили в экипировку французов и англичан. Был художник, изготовлявший портреты из фотографий. Эти профессионалы были всегда сыты, и около них кормились добровольные помощники.

3.    Торговцы.

Эти целыми днями ходили по проходам, занимаясь меновой торговлей, предлагая менять нитки или «закурку» табака, картошку из баланды или вываренные кости из лагерной кухни на кусок хлеба…

4.    Картежники.

Эти целыми днями «резались» в очко самодельными картами. Проигравший рассчитывался щепоткой табака («закуркой»), перед ними на столе всегда лежала горка табака (корешков) в роли банка.

И, наконец, 5. «Байщики».

Эти, своеобразные «Васи Теркины» играли особую, на мой взгляд, важнейшую роль в среде голодных, обозленных и тоскующих людей, поддерживая их «дух», способствуя поддержанию надежды на лучшее. Вокруг них всегда собирались группы постоянных слушателей, готовых внимать многократно повторяемым историям. Среди них была тоже своеобразная специализация: рассказчики анекдотов, народных сказок и выдумываемых историй, якобы из жизни. К этому кругу относился и я, пересказывая прочитанные в детстве приключенческие истории. В моем произвольном изложении, почему-то пользовалась особым успехом  трилогия Жюля Верна «Дети  капитана Гранта», «80 тысяч км под водой» и «Таинственный остров».

Не занятые в «профессиональных сообществах» предавались разговорам и воспоминаниям о мирной жизни. Главные темы разговоров – кулинарные рецепты и амурные похождения.

О событиях, происходивших в мире, мы узнавали из русско-язычной газеты «Заря». При внимательном прочтении и отсеивании пропагандистской шелухи, «между строк» легко прочитывалось истинное положение вещей. Из нее мы узнали об открытии «наконец-то, второго фронта – высадке союзников в Нормандии и покушении на Гитлера. Обычно, я был чтецом и толкователем этой газеты.

Придется прерваться, слишком получилось длинным это повествование. Продолжу в следующем «посте»

 

Это тоже я

Возвращаюсь к теме Плен


Вновь обращаюсь к военной теме.

Мой "френд" Sprachführer спрашивает:

 

Распорядок дня. Так сказать, обычный день в лагере, самый рядовой... С утра и до вечера, в подробностях, чтобы, образно говоря, можно было бы наложить на собственный день и прочувствовать.

Иерархия в лагере - среди пленных и среди администрации-охраны. Внутренние механизмы управления сообществом "лагерь военнопленных"

Очень интересна лексика. Прозвища, понятия в прямом и переносном смысле, слова со скрытими значениями, шутки...

 

Отвечая, я вновь должен оговориться тем, что мой опыт далеко не характерен: в январе 1944 года, с которого начался «мой плен», по сравнению с годами предыдущими очень многое изменилось в лучшую сторону.

Мне пришлось пройти через 7 лагерей: Лунинец, Холм, Хохенштейн, Торунь (форт 17 и № 312) и Зандбостель. И везде были свои особенности внутреннего распорядка, в основном связанные с назначением лагеря.

Лунинец – фронтовой лагерь (фронтлаг) – лазарет. Он располагался в черте города, по-моему даже вблизи от центра, в двухэтажном каменном доме, отделенном от тротуара решетчатым металлическим забором. Не было даже обычного заграждения из колючей проволоки: бежать оттуда при всем желании никто не мог, все там были с ранениями различной степени тяжести. Два русских военнопленных врача с утра и до позднего вечера ковырялись в загноившихся ранах, пользуясь примитивными инструментами. Не было у них ни обезболивающих препаратов, ни тем более средств для глубокого наркоза, из их помещения весь день раздавались крики несдерживаемой боли. По-моему, единственным лекарственным средством у них был дезинфицирующий раствор реваноль, в который обмакивали обмотанный ватой стержень для промывания ран и в котором смачивали марлевую салфетку, накладываемую на обработанную рану, после чего наматывали повязку из бумажного гофрированного бинта, впрочем, довольно прочного. Глядя на действия этих докторов, я поражался их мужеству и профессионализму.

Естественно, распорядок дня определялся ожиданием в очереди на перевязку и дважды в день раздачей пиши: утром пайка хлеба  и слегка подслащенная горячая водичка, заваренная какой-то травкой (пол-литра или по размеру банки, заменяющей котелок, если ее емкость была меньшей) и в середине дня баланда из брюквы или турнепса, с малым количеством нечищеной картошки. Помню, что изредка в баланде варились потроха, остающиеся после забоя скота, отправляемого в Германию. Тогда сверху плавали кружочки жира, и это воспринималось с восторгом, как праздничный обед.

В перерывах пленные, располагавшиеся на двухэтажных нарах, были предоставлены сами себе. Страдавшие от ран мучились сдерживая, а то и не сдерживая стоны, Более легко раненые предавались разговорам. Поскольку от фронтовых дней нас отделяло совсем мало времени, основной темой разговоров служили рассказы о только что пережитом во время последних боев.

Ежедневно по несколько раз выносили трупы умерших. Этим занимались санитары, добровольно выдвинувшиеся из числа легко раненых. Им за это выделялась вторая порция баланды. Эти же санитары выносили консервные банки, служившие для нечистот, от тех, кто лишен был самостоятельно двигаться. Вид этих «сосудов» был таков, что я предпочитал, добираться до общей выгребной уборной, прыгая на одной ноге. Тем более, что только там можно было и умыться из водопроводного крана. Лежачим же умываться не полагалось…

Общий порядок внутри соблюдался немецким фельдфебелем и назначенным им старостой также из числа легко раненых. Полицаи отсутствовали, в них не было необходимости.   

Боль от раны, впервые испытываемый «зверский» голод и само состояние вдруг оказавшегося в плену настолько сильно побуждали меня вслушиваться в собственные переживания, что я, к сожалению, не запомнил тех, кто лежал на этих нарах рядом со мной…

О пребывании в Лунинце некоторые подробности здесь: http://ldb1.narod.ru/simple4.html

Ввиду приближения линии фронта, началась эвакуация лагеря. Нас вповалку затолкали в товарные вагоны, на дно которых была постелена грязная солома и повезли в неизвестном нам направлении. Порядок транспортировки пленных достоин отдельного описания, поэтому здесь для краткости не буду об этом.

Следующий лагерь – в гор. Холм, Шталаг 319, пожалуй, самый худший из тех, что мне пришлось побывать. О нем здесь: http://ldb1.narod.ru/simple5.html Остановлюсь лишь на том, о чем спрашивает Sprachfὓhrer.

Оказавшись на нарах барака, предназначенного для больных и раненых, вынужденный пребывать в лежачем положении из-за распухшей и беспрерывно гудящей тупой болью раненой ноги, я мог видеть только соседей по нарам справа и слева от себя и наблюдать движение по проходу между стеллажами нар. Слышал я и разговоры над собой на верхнем этаже нар.

Слева от меня лежал спиной вверх с открытой раной на спине пожилой солдат. Я немного поговорил с ним, успев узнать, откуда он родом и давно ли здесь находится. К сожалению, забыл его рассказ. Ночью он начал сначала стонать, затем долго что-то шептал, называл какие-то имена, к утру затих. Я даже не сообразил, что это была агония. Сосед справа от меня, тоже раненый, кажется в руку, увидел, что он мертв, сказал, чтобы я молчал об этом, и пользуясь тем, что далее слева уже была стена барака и никто пока о мертвом не знает, мы получим за него его порции хлеба и баланды.

Так я и пролежал почти весь день рядом с трупом, получив за это кусочек хлеба и четверть котелка баланды.

Здесь также распорядок дня определялся для раненых и больных очередью к врачу и временем получения хлеба и баланды. Отмечу, что баланда здесь была значительно хуже, чем в Лунинце: первые дни я глотал ее, преодолевая тошноту.

Надо мной лежал только что прибывший из рабочей команды, трудившейся у какого-то богатого крестьянина, он сам работал в коровнике. Его напарник случайно поранил его вилами, после чего он и попал в наш барак. Он быстро с помощью соседей по нарам расправился с привезенными с собой продуктами, и ему ничего не оставалось, как многословно с мелкими подробностями повествовать о поглощении огромного количества молока и картошки и общении с русскими девицами – подневольными батрачками. Он почти не прерываясь рассказывал об этой сытой жизни, мечтая, как заживет рана, вновь вернуться туда.

Перемещаясь лишь от своего места на нарах до каморки врача, я не смог запомнить общего распорядка жизни барака и, тем более, лагеря. Только в окно видел кусок проволочного заграждения и разгуливающего вдоль него часового в каске и с винтовкой за спиной.

Под давлением приближающегося с востока фронта, нас однажды погрузили на подводы и отправили на станцию, где вновь вповалку загрузили в вагоны.

Новый этап – Восточная Пруссия, лагерь Хохенштейн (Hohenstein).

Об этом продолжу в следующем сообщении