Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Это тоже я

70-летие освобождения лагеря военнопленных Stalag XB

      Получил официальное приглашение принять участие в Дне
памяти узников шталага
XB «Зандбостель», погибших там в годы
II Мировой войны.

Лагерь расположен в Северо-Западной части Германии
земля «Нижняя Саксония» в 43 км от Гамбурга вблизи города
Бремервёрде.

«Первыми узниками лагеря стали захваченные в плен поляки.
По мере вторжения нацистов в новые страны расширялся и национальный
состав заключенных: около 1 миллиона человек 40 национальностей
прошли за годы войны через страшные застенки лагеря. Одной из самых
многочисленных групп пленных были красноармейцы.

Спустя годы бывший французский военнопленный Орест Бари
вспоминал,
как осенью 1941 года в лагере появились пленные
красноармейцы: "Русские шли колоннами по пять человек в ряд и
поддерживали друг друга, потому что никто из них не в состоянии
был двигаться самостоятельно. Единственным подходящим названием
им было - ходячие скелеты. Глаза их блуждали, у них не было даже
сил удерживать взгляд. Падали они рядами, сразу по пять человек;
немцы бросались к ним и били прикладами и плетками..."

Вот ещё одно воспоминание: местный житель наблюдал советских
военнопленных, двигавшихся с железнодорожной станции к лагерю:
"Пленные были совершенно измучены, некоторые их них выглядели
почти мертвецами. Один заключенный вовсе не мог двигаться, его толкали
вперед автоматом; затем конвоир ударил его штыком в спину, потом его
бросили на грузовик..."

В «шталаге ХВ Зандбостель» одновременно находились до 50000 человек.
После регистрации их направляли в, так называемые, рабочие команды для
принудительных работ или перемещали в другие лагеря. Русских отправляли
на самые тяжелые и грязные работы.

Лагерь этот был, как говорили, единственным в своем роде, находившимся
под прямым патронатом Международного Красного Креста, который через свое
Швейцарское представительство организовал в нем хорошо оборудованный
госпиталь. Из Швейцарии сюда доставляли медикаменты и перевязочные
материалы. Но, по словам Ореста Бари, русским от Красного Креста почти ничего
не доставалось. Так же существовал в лагере небольшой блок, предназначенный
для провинившихся русских военнопленных, изолированный от всех и отличавшийся
особо строгим режимом…

Отношение к русским подтверждает особая иерархия, определявшая обращение с заключенными. На верхней ступени находились американцы и англичане, за ними
следовали французы и бельгийцы, затем шли греки и сербы, на нижней ступени были поляки, итальянцы и, лишь последними в этой очереди стояли русские. Бывший французский пленный вспоминал: "Эти несчастные русские находились в таком состоянии, что им уже все было безразлично. Если мы делились с ними жалкими остатками наших рационов, то это приводило к жутким дракам между ними, которые немцы подавляли, стреляя в человеческую толпу. Как следствие, после этого были несколько убитых".

(http://war15.ru/pages/history/captives/stalag10b/)

                                         ***      

Теперь на территории бывшего лагеря размещается мемориально-
информационный центр, постоянно функционирующий, на базе которого
ведется большая научно-историческая и просветительская деятельность.

29 апреля в день 70-летия освобождения сюда прибудут делегации
многих стран, военнопленные которых содержались здесь, представленные
военными ведомствами, бывшими узниками и родственниками погибших.
Будут проведены памятные богослужения различных конфессий. Как заверил
меня настоятель Гамбургского храма св. Иоанна Кронштадтского отец Сергий,
на русском кладбище, где в братских могилах около 50000 советских воинов,
будет проведена православная памятная панихида.

Но будут ли присутствовать здесь бывшие советские узники лагеря или
их потомки, кроме вашего покорного еле живого слуги,
вопрос…

В предыдущий юбилейный год здесь присутствовал хотя
бы ответственный работник российского посольства в Берлине.

Быть может, это мое сообщение послужит извещением
тем, кто связан с Зандбостелем историей своей семьи, и
побудит их поклониться праху своих несчастных предков…

Вопросы по организации приезда и размещения можно
согласовать по адресу
info@stiftung-lager-sandbostel.de
(можно писать по-русски).

                                        ***         

К сожалению, на территории бывшего СССР, где находились
самые страшные лагеря смерти, мне не известны примеры установки
памятников или, хотя бы, памятных знаков о том, что здесь был такой «объект». Есть, правда, мемориал в Саласпилсе, но и этот за границей… Есть, увы,
безобразные примеры того, как наши власти разоряют
бывшие кладбища военнопленных, сгребают бульдозерами
кости и вывозят на свалку….

Я тщу себя надеждой на то, что любознательные и
неравнодушные журналисты заинтересуются
предстоящей
церемонией, отразт её своими вездесущими камерами,
продемонстрируют на по пулярных каналах ТВ.

Это тоже я

Стройбат, 1947 год. Первый отпуск.

          Военно-строительные батальоны (91 Отдельный дорожно-строительный и 97 Отдельный мостостроительный), в которых я служил после фильтрационного лагеря в качестве писаря, электросварщика, диспетчера, техника по учету, в общем, «куда пошлют», переданы из военного ведомства в Главнефтегазстрой при Совете Министров СССР. Положение наше – и рядовых и офицеров батальонов стало каким-то неопределенным: с одной стороны, мы – военнослужащие, подчиняемся военным уставам, несем караульную службу и выполняем обязанности военных строителей. С другой стороны, нам, как гражданским лицам, выдали продовольственные карточки, стали платить зарплату. Все, ранее бесплатное армейское обслуживание стало платным. Наряду с тяготами воинских обязанностей, заботы о пропитании и бытовых потребностях стали почти непреодолимыми. Наше обмундирование, полученное еще в декабре 1945 года по прибытию в части, уже тогда изрядно поношенное («ХБ БУ» - записано в «арматурной карте», т.е., хлопчато-бумажное, бывшее в употреблении), настолько истлело, что заплатки не держались на ткани. На ногах – разбитые дырявые башмаки с обмотками.
          Жалкий вид представлял собой строй роты на утренней поверке: в грязной заплатанной, когда-то форменной одежде, в которой за отсутствием спецодежды ходили на работы, мы больше были похожи на заключенных, чем на солдат.
          Мне, как и многим рядовым солдатам, положили минимальную из существовавших ставок – 360 рублей (250 + 110 «хлебная надбавка»).
          В голодные первые послевоенные годы прожить на 360 рублей в месяц было невозможно. Однако, в Закавказье в его субтропическом климате, особенно вблизи устья Куры, изобиловавшей рыбой, существовать было несравненно легче, чем в остальной части страны и, тем не менее, денег хватало лишь на нищенское полуголодное существование.
          И тут передо мной встала неотложная проблема: освобождена из заключения моя мать, арестованная в 1937 году по абсурдному обвинению (в прошлом – активная революционерка, она при царизме провела 6 лет в Рижской каторжной тюрьме и затем 5 лет в ссылке в Канском уезде Енисейской губернии, откуда смогла уехать лишь после февральской революции). Ранее в ожидании освобождения (срок заключения давно прошел) я и ее друзья по совместной революционной деятельности, уцелевшие в ходе многолетних репрессий, планировали, что она приедет ко мне в Закавказье, куда уже приехали семьи некоторых моих сослуживцев из голодающих Украины и некоторых областей России. Устроиться с жильем и найти какую-нибудь работу здесь было возможно. Но выяснилось, что ее не отпустили, а отправили на жительство в глухую деревню Кыштовку, севернее Новосибирска. Она оказалась там больная без жилья и средств к существованию. Надо было ее оттуда как-то вытаскивать. Положение казалось безвыходным.
          Ее друзья по царской каторге и ссылке взяли на себя невероятно трудную задачу: снабдить меня средствами на поездку. Я до сих пор не перестаю удивляться и восхищаться необыкновенной отзывчивостью и даже героизмом этих людей. Калерия Васильевна Калмыкова - бывшая царская политкаторжанка жила на пенсию, Мария Викторовна Нестерова - врач, на ее иждивении были дочь-студентка и сын. Они отнюдь не благоденствовали при карточной системе и грошовых доходах, однако настояли на моем приезде в Москву с тем, чтобы затем отправить меня в поездку за мамой.
          В переписке с ними созрел такой план.
          Мне следовало приехать в Москву, откуда на собранные ими средства, отправиться в Кыштовку, и затем уже вместе с мамой вернуться в Сальяны.
          Естественно, никаких «накоплений» у меня не было.
          И вот в июле 1947 года, собрав сколько удалось, денег в долг у соратников, в основном у шоферов, имевших приличные «левые» заработки (слава Богу, у меня всегда были очень хорошие с ними отношения), получив двухнедельный отпуск и обменяв свои продовольственные карточки на «рейсовые», я отправился в дорогу.
          Добраться до Баку на попутном грузовике, что я и раньше несколько раз проделывал, не составляло труда. Но площадь перед вокзалом была заполнена людьми, тщетно пытавшимися купить билеты, простаивая в многодневных очередях.
          Потолкавшись здесь целый день, я понял, что потрачу весь свой двухнедельный отпуск, так и не вырвавшись из Баку. Вместе с группой военных – солдат и младших офицеров, объединенных общей проблемой отъезда, мы «атаковали» военного коменданта вокзала, но тот лишь беспомощно разводил руками. Наконец, он добился того, что офицерам и солдатам-фронтовикам, имевшим орденские книжки, продали бланки билетов, на которых не были указаны ни номер поезда, ни номера вагонов и мест. Предполагалось, что где-то на промежуточных станциях эти билеты удастся закомпостировать. Я же, не считавшийся фронтовиком и, тем более, не имевшим орденской книжки, просто присоединился к компании этих «счастливцев», с которыми успел перезнакомиться в процессе толкотни на вокзальной площади.
          Несмотря на шумные протесты проводников, мы ворвались в вагоны очередного отходящего поезда и разместились в тамбурах, междувагонных переходах и на подножках.
          Вскоре многим офицерам и солдатам-фронтовикам из нашей группы, удалось закомпостировать с помощью проводников свои билеты, заняв места, освобождавшиеся по ходу поезда. Я же, так и провел в дороге пять дней, увертываясь от назойливых проводников и контролеров, проводя ночи то в тамбурах, а то и на ступеньках вагонов.
          Наконец, за окнами вагонов и дверями тамбуров замелькали знакомые с детства подмосковные дачные деревянные домики в просветах сосновых лесов и перелесков.
          Поезд подходил к Москве.
          Вот и Казанский вокзал.
          Я прошел через знакомую площадь на Ярославский вокзал и, прежде чем купить пригородный билет до Лосиноостровской, где жила Мария Викторовна Нестерова, направился в вокзальный туалет, чтобы умыться после такой тяжелой дороги. Нужно сказать, что вид у меня был довольно подозрительный. Испачканные сажей лицо и руки (поезда ходили с паровозной тягой, сопровождаемые клубами дыма), грязная, давно нестиранная и еще более выпачканная лежанием на грязных полах вагонных тамбуров, солдатская форма…. Это привлекло ко мне внимание какого-то «функционера» в штатском, сидевшего у входа в зал ожидания вокзала. Он потребовал предъявить документы. Взяв в руки мою солдатскую книжку и справку об отпуске, он предложил пройти с ним в служебное помещение вокзала. Здесь и произошло неожиданное приключение, оставившее по себе память на всю жизнь.
          Оказалось, что на вокзале имеется специальное отделение транспортной милиции со всеми атрибутами милицейского застенка. Меня, ничего не объяснив, поместили в камеру, где уже находились арестанты, весьма колоритного вида: карманники, воры, специализирующиеся на вагонных кражах, бандитствующие хулиганы, несколько человек, случайно оказавшихся в этой компании.
          Весь день я был в неведении. Когда меня вывели на обед (выводили по очереди), я пытался узнать, долго ли мне ждать выяснения моей личности, но безуспешно. Милиционеры, охранявшие камеру, ничего не могли объяснить, хотя обращались со мной вполне благожелательно.
          На следующее утро я обнаружил, что из моих карманов исчезли все, имевиеся у меня деньги до копейки, и я оказался в полном смысле слова нищим. Попытался апеллировать к окружающим, мои претензии вызвали только смех.
          Вскоре вызвали на допрос. В комнате за широким столом сидел следователь - молодой офицер, не помню, какого звания. В течение долгого допроса несколько раз раздавались телефонные звонки, из разговоров я понял, что он учится в каком-то ВУЗ'е заочно.
          После нескольких вопросов, касающихся моей личности, откуда, к кому и зачем я приехал, речь зашла о моем пребывании в плену (в солдатской книжке указывались предыдущие места прохождения службы, и была запись об этом). Он потребовал, чтобы я подробно рассказал о том, как я оказался в плену, обо всех тех лагерях, которые мне пришлось пройти, о режимах этих лагерей, о товарищах, с которыми мне приходилось находиться вместе. Одного допроса не хватило, чтобы все, рассказываемое мной в ответ на его вопросы записать в протокол.
          Прервав допрос, он предъявил мне написанное и потребовал расписаться на каждой странице. По легкомыслию, о котором потом очень сожалел, я подписался, не читая.
Меня вернули в камеру, и я долго не мог придти в себя от неожиданного возвращения к уже пережитому ранее. Ведь эту процедуру проверки я уже прошел в фильтрационном лагере в Торуне.
          К вечеру вызвали снова. За столом сидел уже другой следователь. Он начал все сначала. Сверяя мои ответы с записанными в протоколе данными, он обнаруживал несоответствия и уличал меня в желании «запутать следствие». Я пытался спорить, но он показывал мне подписанные мною листки, и я действительно убеждался, что там записано не то, что я на самом деле говорил.
          Я потребовал записать в протокол, что предыдущий следователь исказил мои слова, но это требование лишь вызвало улыбку. Он перешел к вопросам о том, допрашивали ли меня в ГЕСТАПО и что я сообщил на этих допросах, кого и когда я предал, защищая свою жизнь. Мое утверждение о том, что ГЕСТАПО мною не заинтересовалось и меня не допрашивали немцы, было им воспринято, как намерение скрыть правду. Допрос, сначала шедший в доброжелательном тоне, принял форму угроз с обещаниями прибегнуть к специальным методам дознания.
          Закончился допрос уже поздним вечером, завершившись предъявлением мне протокола, который на этот раз я внимательно, несмотря на возмущение следователя, прочитал и несколько записей потребовал исправить, что он сделал очень неохотно.
          На следующий день выходил на свободу один из задержанных по подозрению. Я написал записку Калерии, сообщив, где нахожусь, и что велика вероятность попасть «в места отдаленные». Попросил его отправить эту записку по почте, но он отнес ее сам. Калерия сообщила об этом Марии Викторовне, обе они были в панике.
          Допросы стали следовать один за другим и днем и ночью. Мои отказы признать факты предательства вызывали у следователей озлобление и угрозы. Чередуясь на допросах, они все время пытались поймать меня на том, что я одни и те же факты излагаю по-разному. Совали мне под нос протоколы предыдущих допросов в доказательство этого. Хуже того, я действительно стал путаться при бесконечных повторениях одного и того же.
          В качестве одного из «доказательств» того, что немцы, якобы, проявили ко мне «особое» отношение за какие-то заслуги перед ними, использовалось утверждение, что я, с моей, якобы, явно еврейской, (жидовской) мордой, был ими оставлен в живых. Пришлось им объяснить, что немцы, выявляя «жидов», в отличие от моих теперешних следователей, смотрели не на морду, а совсем на другое место, что вызвало обозленную реакцию.
          Многократные вызовы на допросы то днем, то ночью, многочасовые сидения на табуретке перед столом, за которым чередовались следователи, вольготно развалившиеся на стуле, без конца отвлекавшиеся на телефонные разговоры с неведомыми собеседниками или собеседницами то о лекциях и практических занятиях в институте, то веселых встречах и совместных попойках, многократные повторения одних и тех же вопросов и комментирование моих ответов на них…. В результате, постепенно нарастало нервное напряжение, я почти перестал спать, все время меня сотрясала нервная дрожь.
          Милиционеры, раздававшие обед (кормили один раз в день супом и пайкой хлеба) меня «утешали»: - Потерпи, еще немного помучают, посадят в вагон, тогда и отдохнешь…
          Меня сбивало с толку то, что вопросы, касавшиеся одних и тех же фактов, задавались в различной форме с присовокуплением все новых и новых не существовавших подробностей и деталей, я был вынужден каждый раз давать различные объяснения. Меня пытались поймать, (и ловили!) на противоречиях в показаниях, фиксировали это в протоколе и требовали, чтобы я подписывался под этим. Огромное напряжение требовалось, чтобы разобраться в причинах разночтений и не всегда мне это удавалось под неотрывным наблюдением допрашивающего.
          В конце концов нервное напряжение достигло высшей точки, я решил, что окончательно запутался и мне теперь не избежать путешествия по «архипелагу». Я перешел к агрессивному поведению на допросах. В ответ на оскорбления и обвинения в несовершавшемся предательстве я отвечал грубостью. И, как-то ночью, в ответ на очередной упрек в том, что я - изменник и предатель, выдавал гестаповцам патриотов Родины и не желаю в этом признаться, чтобы облегчить себе участь, я сорвался, потерял контроль над собой. Еще очень живы были в памяти дни, пережитые в плену, голод, побои и издевательства, постоянно непроходящая тоска по Родине, которая встретила меня вот таким отношением… Потеряв самообладание, я вскочил с табуретки и, схватив со стола массивный мраморный пресс-папье, занес его, размахнувшись, над головой следователя. Он умело перехватил мою руку, вывернул ее за спину, обездвижив меня, и кликнул конвойного.
          Побледнев, он, даже забыв о протоколе, отправил меня в камеру. Возвратившись, не в состоянии унять нервную дрожь, я подумал, что вот теперь уж, моя участь окончательно решена. Даже стало легче, когда вспомнил поговорку «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».
          Ночью, против обыкновения, меня на этот раз не вызывали. Лишь поздним утром вызвали на допрос. На этот раз следователь был не один, рядом с ним сидел еще один пожилой суровый человек в гражданской одежде, но с явно военной выправкой.
          -Это помощник военного прокурора, сказал следователь, в его присутствии ты подтверждаешь данные тобой показания?
          - Подтверждаю, сказал я, подумав, что, кроме путаных объяснений, ничего обличительного в подписанных мною протоколах не было.
          И вдруг, совершенно неожиданно для меня, он объявил:
          - Теперь, забирай свои шмотки, и чтобы через минуту духа твоего здесь не было!
          - Позвольте, говорю я, у меня закончился отпуск. Дайте справку о том, что Вы задержали меня здесь на неделю.
          - Никаких справок! Нужно будет, пусть обращаются в местное отделение КГБ. Там все будет известно.
          Сунули мне в руки пропуск на выход, вернули мою солдатскую книжку со справкой об отпуске и предложили забрать свой чемоданчик в камере хранения при милицейском застенке. Взял его, открыл и обнаружил, что из его скудного содержания исчез бушлат «БУ» и что-то еще, уже не помню, что именно.
          Так неожиданно я вышел на свободу «униженный, оскорбленный и обобранный».
          Милиционер, открывший мне дверь на выход, сказал: «Радуйся, что вышел на волю, барахло - дело наживное.
Это тоже я

Стройбат. Продолжение.


Ленкорань.

После завершения строительства моста через Куру у города Сальяны, 97 Мостостроительный батальон был преобразован в 91 Отдельный Дорожно-строительный батальон, которому предстояло строительство дороги между городами Сальяны и Нефте-Чала. Трасса дороги проходила по широкой долине – пойме реки Куры по наносным просадочным грунтам, частично заболоченным. Полотно дороги прокладывалось по искусственному основанию из нескольких слоев гравия и песка. Песчано-гравийная смесь для него доставлялась по железной дороги из карьера, открытого южнее города Ленкорани на Каспийском побережье. Там на разработке карьера и погрузке гравия работала рота солдат батальона, которой командовал старший лейтенант Кравец.

Вот, к нему меня в конце лета 1946 года неожиданно и направили писарем: такая военно-учетная специальность значилась в моей солдатской книжке.

Отправился вечером со станции Сальяны пассажирским поездом, следовавшим из Баку, и утром уже был в Ленкорани.

Казарма роты, работавшей на разработке карьера и погрузке вагонов, находилась ввиду станции на берегу моря.

Представился командиру роты и получил от него инструкцию о том, чем мне надлежит заниматься.

Два или три месяца, проведенных в Ленкорани, остались в памяти почти, как пребывание на курорте. Круг моих обязанностей был весьма ограничен: оформлять на грузовой станции отправку вагонов, арендованных батальоном (так называемой «вертушки»), учитывать объем отправляемого гравия.

Пока вагоны грузились в карьере и, пока порожняя вертушка не прибывала на станцию, я лежал на великолепном Ленкоранском пляже, держа в поле зрения станцию. По прибытии «вертушки» я шел на станцию, записывал номера платформ и снова отправлялся на пляж. Как только на железнодорожных путях появлялись груженые платформы, я приходил, переписывал в накладную номера платформ и объем гравия в каждой, подсчитывал общий объем груза и оформлял отправку у диспетчера товарной станции. До прибытия следующей «вертушки» было несколько часов свободного времени (в это время в карьере переносили подъездные пути), я либо ходил в город, либо снова отправлялся на пляж.

В то время население города больше, чем наполовину было русским. Во времена освоения Кавказа здесь была крепость, с тех пор часть города называлась в обиходе Форштадт.

Ленкорань считается субтропической зоной, климат здесь сравним с климатом Кавказской Ривьеры, зимы практически не бывает. Город считался закрытым (пограничная зона) и, в сочетании с благодатными природными условиями, здесь жить было несравненно легче, чем в остальной части страны. Хлеб можно было купить без карточек, действовали многочисленные чайханы, где подавали изумительно вкусно заваренный чай (только в Азербайджане умеют так его заваривать) с кусочками специально подсушенного сахара, рубль - стакан. На рынке разбегались глаза: горы арбузов и золотых дынь, источающих аромат, персики и истекающий сиропом инжир, айва, разноцветный виноград, национальная выпечка.

Смотрел, облизываясь на это изобилие: на 10 рублей в месяц солдатского жалования я мог лишь дважды напиться чаю.

Город утопал в садах, через улицу тянулись виноградные лозы, полно цветов.             

Недалеко от казарм впадала в море мелкая горная речка Ленкоранка. Когда ветер задувал с моря, устье речки заносило песком, и она в поисках выхода разливалась по берегу, заполняя канавки и низменные места. Когда вода, пробив себе дорогу к морю, уходила, оставались лужи, в которых плескалась рыба. В эти дни у нас бывала тройная уха.

На берегу моря метрах в двухстах от казарм стоял одинокий двухэтажный домик, сложенный из каменных блоков кубиков, в нем помещался городской отдел санитарного надзора. Иногда, во время моего «бдения» на пляже, из дома выходила девушка и, убедившись, что кроме меня на берегу никого нет, не спеша раздевалась, бросалась в море, поплавав, разгуливала по берегу, подставляя солнцу и моим восхищенным взорам свое загорелое обнаженное тело. Возможно она хотела привлечь к себе не только мои взоры, но я, по наивности и еще не избытой стеснительности, этого не понимал.

Так, мои воспоминания о Ленкорани связываются с картинами кипящего, шумящего южного рынка, ярко-синего южного неба с виднеющимися на горизонте из-за Иранской границы заснеженными вершинами гор и загорелой стройной девушки, прогуливающейся по золотому песку полосы пляжа, отгороженной от городских строений стеной зеленого камыша.

Во время моего пребывания в Ленкорани, командир расположенной там роты старший лейтенант Кравец, узнав, что у меня искалечена ступня ноги, через комбата добился направления меня на военно-медицинскую комиссию, отдел которой находился в этом городе. Комиссия сочла меня непригодным к военной службе в мирное время, и ее заключение было направлено на утверждение в Баку в Закавказский военный округ. Долго не было известно о результатах рассмотрения заключения, и уже значительно позже мне сообщили из штаба батальона, что в демобилизации по медицинским основаниям мне отказано. После этого я посчитал, вероятно не безосновательно, что направление на продолжение военной службы в стройбате являлось своеобразной репрессивной мерой за пребывание в плену.

Несколько раз вагоны с гравием отправлялась не в Сальяны на строительство дороги, а какому-то гражданскому предприятию, не знаю, по согласованию с командованием батальона, или по инициативе командира роты. Тогда я оформлял доверенность на получение зарплаты всем участвовавшим в погрузке, составлял пофамильную ведомость на оплату и отправлялся по указанному мне Кравцом адресу. Там какой-то начальник запирался со мной в своем кабинете, открывал сундук, наполненный пачками купюр и отсчитывал мне деньги. Возвратившись в казарму, я превращался в кассира и раздавал деньги по ведомоти. Каждому, включая и меня, причиталось от 15 до 20 рублей.

Я немедленно проедал этот «заработок» на местном базаре.

Как-то, прогуливаясь по пляжу, услышал я итальянскую песню, которую кто-тот напеввал в море. «Ке канта канцоне италиано? (Кто там поет итальянские песни?)»,- крикнул я.

На берег вышел средних лет азербайджанец и бойко заговормл по-итальянски. Выяснилось, что он оказался в лагере военнопленных в Италии, сбежал и около года скрывался в горной деревушке на севере Италии. Затем он перебрался в Югославию и примкнул к партизанскому отряду армии Тито. После ранения он оказался в советском госпитале и был демобилизован по инвалидности.

С ним (имя его Муса, фамилию, увы, не вспоминаю) у меня завязались дружественные отношения. Ему очень импонировало то, что мы общалиьсь на языке, явно не из кавказских, и непонятном для окружающих. Пару раз он зазывал меня к себе домой и угощал дынями со своего огорода. Бывал я и у него на работе: он служил мастером в металлоремонтной мастерской, выполнявшей заказы местных сельскохозяйственных организации. Увидев там знакомый по техникумовской практике токарный станок, я сказал, что умею на нем работать. Он заявил, что, если уволюсь из армии, возьмет меня у себе на работу. Ожидая положительного ответа из штаба Закавказского военного округа на решение военно-врачебной комиссии, я так уверовал в эту возможность, что написал маме, планируя здесь устроиться… Был я тогда весьма наивен…

Это тоже я

Стройбат. Продолжение.

                                      Немцы. Роли переменились.

Я довольно скоро освоился с особенностями службы в стройбате, обзавелся
друзьями. Помимо уже упомянутых мною двух коллег Жука и Зарубицкого – с
финном Альбертом Юркесом, хохлом Палом Тереховым, греком Васей Кирьязи,
но о них расскажу далее.
        Однажды в казарму вошел старший сержант, сразу привлекший к себе мое
внимание. Он резко выделялся своим бравым видом: гимнастерка заправлена
за ремень с морской бляхой (с изображением якоря) так, что спереди ни единой
складки, офицерские сапоги начищены до блеска, фуражка чуть набекрень, на
груди медаль «За победу», доброжелательная улыбка на лице с тонкими усиками.
Анатолий Морозов, представился он, командир катера, находившегося в распоряжении комбата майора Фролова. Он выделялся не только выправкой, но и начитанностью, интеллигентной манерой поведения, что сразу меня к нему расположило. Мы
подружились, и до самой его демобилизации
эту дружбу поддерживали.
       
К осени строительство моста через Куру было завершено.
        На торжественное открытие моста прибыло все Азербайджанское начальство,
включая самого Мусу Багирова – первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана, приспешника и верного последователя Сталина. Я наблюдал эту церемонию,
находясь в караульном наряде, стоя с винтовкой у здания склада неподалеку от моста.
         После разборки временных сооружений, мастерских и складов, батальон перебазировался в город, заняв несколько зданий из сырцового кирпича, в том числе
и бывшую мечеть.Мы иногда забирались на минарет, откуда можно было видеть всю
панораму городка.
       Началась подготовка к строительству дороги Сальяны - Нефте-Чала. Для участия
в строительстве привезли отряд немецких военнопленных. На окраине города они сами построили лагерь.
       Командир саперной роты лейтенант Щитинский, выделив меня за «образованность», перевел из сварщиков снова в писаря, поручив наблюдение и учет на складе горюче-смазочных материалов, находившийся во дворе мечети. Для работы на складе,
приводили группу военнопленных немцев, во главе с бригадиром - немецким
лейтенантом. Вот уж, никогда не мог предположить, что могут так перемениться роли:

сам еще недавно бывший военнопленный я превратился в распоряжающегося работой немецких военнопленных!
        Сначала их приводил один из конвоиров, охранявших лагерь, получал у командира
роты подпись на списке, удостоверяющую, прибытие бригады, и уходил. Вечером он
приходил за ними, пересчитывал и уводил обратно в лагерь. Весь день они оставались
без конвоя.
         Ни у комендатуры лагеря, ни у командования батальона не возникало опасений по
поводу возможного бегства немецких военнопленных: добраться до родины через
огромные пространства России и Закавказья было больше, чем нереально. К тому же,
они уже знали о том, что через некоторое время будут отправлены по домам.
         Узнав о том, что мне предстоит работать с немцами, я подумал, что не смогу
относиться к ним нейтрально: еще очень живы были воспоминания о зверствах
немецких конвоиров, особенно, во время «марша смерти» из Торуня в феврале
1945 года. Однако, при встрече я увидел простых людей, угнетенных своим
бесправным положением, обреченных на принудительный неоплачиваемый труд.
И не ощутил в себе враждебности к ним.
         Более того, мне было интересно разговаривать с немцами, пополняя свой
словарный запас. Меня понимали, хотя иногда возникали и курьезы. Так, однажды
вместо “vergessen” (забыл) я произнес “gefressen” (сожрал), что вызвало
гомерический хохот, а я не сразу понял, чем он вызван.
       Конечно, в лагере им было нелегко, имея в виду непривычные климат и природу
(вокруг города - голая засушливая степь, по которой разгуливали змеи и фаланги,
в бараках заводились скорпионы, а по ночам в степи раздавались почти
человеческие вопли шакалов). Но по сравнению с условиями нашего содержания
в немецких лагерях, это был курорт! Кормили их лучше, чем нас - военнослужащих,
внутри лагеря оставалась в действии субординация, принятая в германской армии, начальником лагеря был немецкий
полковник. У них был неплохой лазарет.
        В то время, как немцы работали, выполняя выданное мною им задание, я
беседовал с  лейтенантом, оказавшимся очень словоохотливым. Иногда он
вдавался в длинные рассуждения на политические темы, невзирая на то, что
я не успевал понять его быструю речь и, если нужно, переспросить.
       До войны он был учителем гимназии в Бохуме, уверял, что никогда не
разделял национал-социалистских убеждений, считал варварством запрет,
наложенный фашистами на Гейне, Томаса и Генриха Манна, Фейхтвангера.
      Тем не менее, я старался совершенствоваться в языке, в чем довольно
преуспел. И появилось даже «хобби»: я стал записывать немецкие песни.
Меня также интересовало, как звучат произносимые по-немецки мелодии и
тексты знакомых арий из классических опер.
      Все же, во мне тогда был немало мальчишества: напевать в присутствии
своих сотоварищей на немецком и итальянском языках (итальянские песни и
арии на этом языке я позаимствовал при общении с итальянцами в госпитале
в Торуне) доставляло мне удовольствие.
       В конце дня я вместе с лейтенантом-бригадиром составлял отчет о
выполненной за день работе и, через некоторое время уже сам, не ожидая
прихода конвоира, отводил бригаду обратно в лагерь.
       Закончив передачу по списку приведенных мною пленных, я, при
попустительстве лагерного начальства, задерживался в лагере. Вокруг меня
собиралась группа любопытных, среди них нашелся профессиональный музыкант,
и я с их слов записывал, пытаясь запомнить напевы и оперные арии.
     Теперь, по прошествии стольких десятков лет я почти забыл язык, не имея
возможности применять его. Забыл и заученные тогда песни и арии. Но некоторые
помню до сих пор.
     Как-то, уже через много лет, в служебной командировке в ГДР во время
прощального приема, который устроили мне немецкие коллеги, я, рассказывая
через переводчика о работе с немцами на Кавказе, произнес слова мелодичной
солдатской песенки Лили Марлен: «Schon rif der Posten, Sie bliesen Zapfenstreich.

Es kahn drei Tage kosten! Kamrad, ich komm, Ja, gleich!» К моему изумлению, присутствовавшие подхватили и хором пропели припев: "Und wollen wir uns
Wiedersehen bei die Laterne wollen wir stehen, mit eins Lili Marlen, mit eins Lili
Marlen”.
Не ручаюсь за точное воспроизведение немецкого текста.
        Там же во время беседы я вызвал удивление коллег, произнеся по случаю
запомнившиеся слова арии герцога из Риголетто “Oh, wie so trügerich sind Frauen
Herzen, mögen Sie lachen, mögen Sie scherzen!”. До
сих пор иногда вспоминаю:
“Noch ein mal, noch ein mal, noch ein mal, sing nur sing Nachtigal…”
        Как известно, Сталин отказался присоединиться к Женевской конвенции,
определявшей статус военнопленных, и к Международному обществу Красного
креста. О том, как это сказалось на судьбах пленных российских солдат в
Германии и немецких – в России, в настоящее время известно немного. Однако,
то, о чем здесь идет речь, происходило уже после войны, немецкие
военнопленные получили возможность переписываться с семьями, их
пребывание в плену стало намного легче, чем в военные годы. Тем не
менее, как я наблюдал, им было очень нелегко: непривычный климат,
тропическая малярия, свирепствовавшая в тех краях, недостаточное
питание.

* * *       

Тем временем, маму, наконец-то освободили из лагеря, но из-за
трехлетнего поражения в правах ей было предписано жить в селе
Кыштовка, в 200 км севернее Новосибирска.
Ни жилья, ни работы, ни
пенсии ей не полагалось. Снимая угол в деревенских избах за 50 руб в
месяц, она добывала себе средства на существование вышиванием… И я
ничем не мог ей помочь: мое жалование состояло из 10 руб в месяц.

           Спустя почти сорок лет, она снова оказалась в сибирской ссылке, но
в царской ссылке ссыльным выплачивались «кормовые», ссыльные
объединялись в коммуны и их общих средств хватало на пропитание и жизнь.
А советские ссыльные могли лишь рассчитывать на поддержку родственников,
а таковых у мамы, кроме меня не было….

Это тоже я

Стройбат.

В обширной мемуарной литературе мне не встречались воспоминания бывших солдат строительных войск первых

послевоенных лет. Поэтому мои представления о военно-строительных батальонах основываются на опыте двухлетнего пребывания в трех стройбатах, дислоцированных в Закавказье. Рядовой состав в этих трех батальонах был полностью из бывших военнопленных.

***

Итак, знакомая с 1942 года станция Баладжары, вблизи Баку (http://ldb1.narod.ru/simple35.html)

Эшелон загнали в тупик, где пришлось ожидать несколько дней. Наконец, раздалась команда « Выходи строиться!»

Построились вдоль состава. Командир зачитал приказ, из которого следовало, что мы зачислены в состав 91-го Отдельного Дорожно-строительного батальона. Следует забрать свои вещи и садиться грузовики, ожидающие нас на дороге, прилегающей к железнодорожным путям.

Разместились в грузовиках и несколько часов ехали по горным дорогам, миновали древнюю столицу Азербайджана Шемаху, разрушенную недавним землетрясением, пока не прибыли на место назначения: горное селение Ахсу, неподалеку от города Кюрдамир, в расположение 91-го Отдельного Дорожно-Строительного батальона.

Так началась моя служба в строительных войсках.

Здесь я наконец-то избавился от проклятой полунемецкой одежды и, после санобработки переоделся в изрядно заношенную и местами залатанную форму «ХБ БУ» (хлопчато-бумажную бывшую в употреблении), бушлат и растоптанные ботинки с обмотками.

После бани и обмундировки нас построили и стали распределять по взводам и ротам. Спросили: «Есть кто-нибудь умеющий чертить?»

Я поднял руку и был определен в качестве писаря в штаб батальона.

Батальон трудился на строительстве гудронированной   дороги Акстафа-Баку, прокладываемой в горах. Много было американской дорожно-строительной техники – автотранспорт, автогрейдеры, гудронаторы, бульдозеры, катки пр. Однако много было тяжелых ручных, в основном, земляных работ, для чего потребовались наши неразборчивые руки.

Но мне была предоставлена легкая работа. Я сидел в штабе, выполняя различные поручения его офицеров, участвовал в составлении отчетов, чертил схемы производства работ и был в роли «мальчика на побегушках», доставляя записки и указания командирам рот и взводов. Это было мне настолько не по душе, что я подумывал о переходе в рабочий взвод. Лопата меня не страшила: на фронте я перелопатил горы земли, копая окопы и стрелковые ячейки, блиндажи и землянки.

К весне на участке дороги работы были завершены, и батальон перебазировался в Баку на окраину «черного города» в здание бывшей школы. Не знаю, как теперь, но тогда европейски застроенные центр и жилые кварталы назывались Белым городом, а промышленные окраины, наверное, за грязь и повсеместно встречающиеся лужи с пятнами мазута – Черным городом.

Здесь мы находились несколько дней, занимаясь только лишь строевой подготовкой. Запомнилось только одно «приключение»: поблизости был кинотеатр, и я, не получив разрешения, отправился туда смотреть уже виденный ранее фильм «Цирк», уж очень хотелось посмотреть кино впервые после освобождения из плена. Опоздал к вечерней поверке и был наказан тремя сутками гаупт-вахты.

Чем-то заслужив неприязнь комбата, солдафона и бывшего боксера, я был отправлен им писарем в автороту 93-го Отдельного Дорожно-строительного батальона.

Как-то на утренней поверке спросили: «Есть ли электросварщики?» Я, полагаясь на полученные в техникуме при производственной практике начальные навыки электросварки, выкрикнул: «Есть!».

***

Сальяны

В тот же день меня и еще двух сварщиков украинцев Жука и Зарубицкого посадили в кузов студебеккера и отправили в дальний путь в город Сальяны в связи с переводом в 97 Отдельный Мостостроительный батальон. Здесь завершалось строительство автодорожного моста через реку Куру. Солдаты-строители жили в длинных землянках, а нам разрешили, как специалистам, поселиться в отдельной землянке на троих.

Жизнь в батальоне была нелегкой. Помимо ежедневного труда на стройке, полагались строевая подготовка, политзанятия, изучение уставов, изучение и чистка оружия, сборка и разборка винтовки (что я мог делать вслепую), периодически - наряды и караульная служба.

Мои профессиональные познания, полученные в техникуме на практических занятиях, были весьма условными. Я понятия не имел о видах сварочных швов горизонтальных, вертикальных и, тем более, потолочных. Не умел сваривать «внахлестку», подбирать электроды и тип флюса. Все это пришлось осваивать в процессе работы «методом проб и ошибок». С тех пор считаю такой метод обучения самым эффективным.

Сначала работал в мастерской, приваривая к отрезкам труб, предназначенным для стоек перил моста, закладные детали, затем - непосредственно на стройке моста.

Особенно   запомнились работы по сварке перил, когда, сидя верхом на доске, перекинутой через пролет между консолями балок на высоте 18 метров от поверхности воды, на которой, к тому же, стоят баржи с балластом. Сначала было страшновато, потом привык. Тяжело приходилось в ночные смены, когда в темноте глазами «натыкаешься» на вспышки сварочной дуги соседа ... К концу смены глаза будто засыпаны песком, болят и зудят.

Освоившись, начал переписку. Стал получать письма от мамы (ее адрес – станция Чаны Новосибирской области, далее № почтового ящика), от Калерии (подруги мамы по царской ссылке), от Марии Викторовны Нестеровой-Рогожкиной и     Ольги, - моей ровесницы и «молочной» сестры, которая к тому времени была уже на третьем курсе Химико-технологического института.

Нюра

В 1937 году после ареста мамы меня забрала к себе родная сестра отца Софья Яковлевна Файкина в Ростов-на-Дону.

Вместе с ней и ее мужем Леонтием Михайловичем жили их дочь Нюра с мужем и только что родившейся дочкой Галей.

Летом 1942 года Нюра с дочкой уехала к мужу, тогда служившему в Красной Армии где-то на Урале, а Софья Яковлевна и Леонтий Михайлович погибли во время оккупации Ростова.

Так что у меня и мамы, отбывавшей срок в одном из островков Гулага, кроме Нюры нет родственников и нет места жительства.

Мне сообщили, что Нюра – в Иркутске у дальней родственницы отца тети Раи, разошлась с мужем и учительствует. Написал тете Рае, просил передать Нюре мое письмо. Оказалось, что она уехала в Черемхово, где устроилась при школе вместе с дочерью Галиной. Тете Рае она, якобы, передала, что рада моему появлению.

Я написал ей по полученному адресу, но ответа не последовало.

После нескольких оставшихся без ответа писем, отправил письмо «с уведомлением о вручении». Вскоре получил прилагавшийся к письму листок, на котором стояла Нюрина собственноручная подпись.

Я понял, что дальнейшие попытки переписываться с нею бесполезны: она не хочет восстанавливать со мною связь. Я был удручен: оказалось теперь, что у меня-солдата и у мамы-заключенной никого нет, и после её освобождения и моей    демобилизации нам некуда будет хотя бы временно «приткнуться».

И вот, уже в 1954 году она разыскала меня через адресный стол и в письме просила встретить на вокзале Галину, уже закончившую школу и направлявшуюся в Москву для поступления в институт. Это неожиданное поручение создавало мне неразрешимую проблему: у меня не было собственного жилья, и я скитался от одного арендуемого угла к другому. Тем не менее, я встретил ее на Ярославском вокзале, узнал в толпе пассажиров и встречающих, хотя видел в последний раз, когда ей было лишь пять лет.

В это время, пользуясь летней теплой погодой, я жил на чердаке одноэтажного деревянного дома в городе Бабушкин (станция Лосиноостровская), не входившем тогда в состав Москвы, в котором маленькую комнату имела Мария Викторовна. Там же на чердаке я временно пристроил и Галину.

Нюра, помимо меня известила о приезде Галины Марию Карповну Калинину – соратницу мамы по царской ссылке под Канском Енисейской губернии, которая была уже на пенсии, и просила ее принять участие в устройстве дочери. Я привез Галину к ней.

Оказалось, что соседка Калининой готова сдать комнату.

Проблема разрешилась. Галя поступила в институт без экзаменов, так как была серебряной медалисткой (окончила школу с серебряной медалью).

С наступлением осени я перебрался в Москву, где снял комнату у Яузского спуска во дворе дома с огромной аркой (Грузинский переулок), такого в Москве больше нет. Как говорили жители дома: «В Москве есть царь-пушка и царь-арка». Дом стоял на крутом косогоре, спускающемся к берегу Яузы, так что входя в дом с подгорной стороны, я оказывался в комнате, выходящей окнами в приямок, расположенный двумя этажами ниже уровня поверхности земли.

Однажды, когда я возвратился с работы, хозяйка квартиры сказала, что днем приходила меня разыскивать женщина, назвавшаяся моей сестрой.

Оказалось – Нюра.

Оставив Черемхово, она приехала в Москву, с надеждой устроиться здесь вместе с дочерью.

Некоторое время она снимала комнату для себя и дочери, затем ей удалось получить направление на работу в качестве учительницы физики в школе в городе Бронницы, где ей предоставили комнату в старом двухэтажном доме дореволюционной постройки с печным отоплением без всяких «удобств».

Я часто посещал ее там, гостил у нее по несколько дней. Когда женился, мы с женой нередко у нее бывали. Летом там было очень неплохо: рядом Москва-река, неподалеку хороший грибной лес.

Она на свою небольшую учительскую зарплату содержала дочь-студентку, арендуя ей в Москве комнату, для чего себе отказывала во всем. Даже зимой не топила печь, спала одетой в промороженном помещении.

Все эти трудные для нее годы наши с ней отношения были вполне родственными. В дальнейшем, когда Галина окончила институт и поступила на работу, она купила себе в жилищно-строительном кооперативе в Раменском (микрорайон города Жуковского) комнату.

Когда у меня родился сын, она приехала в Москву ко мне и закупила для него все необходимое – кроватку, одеяло, белье и пр.

И вдруг, без всякой видимой причины, она решила порвать с моей семьей всякую связь. Только один раз уже незадолго перед смертью (она умерла в 1998 году в возрасте 85 лет) она позвонила мне, спрашивала, что мне известно об Умнове, ее бывшем муже. Я сказал, что ничего не знаю, хотя его телефон мне был известен.

С Галиной, у которой дочь и четверо внуков, до самой ее смерти в 2008 году, мы поддерживали хорошие отношения.

Вспоминая свою жизнь в Ростове в семье Файкиных, я почти уверен, что явные психические отклонения у Нюры проявились не без влияния ее матери Софьи Яковлевны. http://ldb1.narod.ru/simple28.html

Это тоже я

Фильтрационный лагерь.

Режим в лагере был довольно свободным. Трижды в день – столовая, питание не обильное, но вполне достаточное (по крайней мере – для моей комплекции). В конце дня – час политинформации, которую проводил подполковник, замполит начальника лагеря. По очереди (один-два раза в неделю) – наряды – на кухню, дневальство в бараках, уборка территории.
        Я, как и все мои товарищи по лагерю, понимал, что пребывание здесь («фильтрация») должно завершиться каким-то результатом. Каким он может быть?

           В лучшем случае, как мне казалось, будет направление в войска для продолжения воинской службы. Учитывая необратимые последствия ранения и отморожения, возможна и демобилизация. Но тогда возникает неразрешимая проблема: куда отправиться в этом случае? У меня, в отличие от большинства моих соратников, на родине нет ни дома, ни родственников, которые могли бы меня приютить хотя бы временно. Мама – все еще в лагере где-то в Новосибирской области, ей тоже некуда деться после ожидаемого освобождения.
        Мне ни разу не приходила в голову возможность оказаться обвиненным в «измене родине»: я не совершал поступков, которые можно было бы назвать предательством. Довольно частые случаи, когда в очередной раз вызванные на допрос, оттуда уже не возвращались, меня не очень настораживали: были, как я думал, для этого какие-то основания. Обстоятельства моего пленения раненым не давали повода для обвинения в добровольной сдаче в плен, и большую часть пребывания в плену я провел в «инвалидных» бараках.

         В то же время, мне были известны многочисленные примеры того, как людям приписывались поступки и поведение, которых они не совершали. Например, ранее упоминавшийся мною, инженер Петров, руководивший самодеятельным хором в торуньском госпитале. Не призванный в армию, как работник оборонного завода, он, оказавшись на оккупированной территории, был арестован и принужден работать в литейном цехе какого-то восстановленного немцами предприятия. Ему было предъявлено обвинение в добровольном сотрудничестве с врагом, и след его потерялся в ГУЛАГе.   
         Так что я накануне встреч с органами дознания, находился в состоянии тревожного ожидания.
         И вот, наконец, настал день, когда меня вызвали в спецчасть. Молодой вежливый капитан долго расспрашивал меня об обстоятельствах моего пленения, подробно записывая мои слова в протокол. Детально записал также в каких лагерях я побывал в плену, с кем встречался и кто может подтвердить мои слова.
        Тогда в моей памяти сохранялись имена или клички соседей по баракам и сотрудников по рабочим командам, и я спокойно ссылался на них, будучи уверенным в том, что их показания, если удастся их получить, мне не навредят.

           После этого меня вызывали еще несколько раз, как к этому уже знакомому капитану, так и к другим офицерам СМЕРША. Перечитывая при мне ранее записанные показания, задавали уточняющие вопросы. Называли фамилии и имена, спрашивали, знаю ли их и что могу о них сказать. Пару раз встречались знакомые имена, и я сообщал, что мне о них известно. Скрывать было нечего, все те с кем я общался, не могли быть замараны связями с немцами или с власовцами. Вероятно, кого-то из допрашиваемых так же спрашивали обо мне, и их отзывы были приняты во внимание при оформлении моего «досье».
         Почти все следователи вежливыми, внимательными и
корректными, за исключением старшего лейтенанта, вызвавшего меня в последний раз. Он начал с того, что заявил:
           - Ну что, трус и предатель, будешь продолжать врать, или начнешь, наконец, рассказывать о том, как сотрудничал с немцами и власовцами? Ни одному слову из того, что ты здесь наговорил, я не верю!
         Трудной была эта беседа, если можно ее так назвать. Мне казалось, что уже не выйду на свободу. Зато, если лица его коллег, до него меня допрашивавших, в памяти не сохрнились, то его физиономия, вооруженная очками с толстыми стеклами, обрамленная «профессорской» бородкой и толстыми красными, как будто поддутыми щеками, видится до сих пор вполне рельефно. Вот только фамилии его не помню.

***

Иногда формировались группы отправляемых на Восток, как говорилось «для продолжения службы». Но со временем стали ходить тревожные слухи. Откуда проникали эти сведения неизвестно, но говорили, что вместо продолжения службы некоторые вновь попадали в руки уполномоченных СМЕРШ и затем пополняли собой многомиллионное население ГУЛАГ’а. Говорили, что кто-то получил письмо от родственников, разыскивавших уехавшего на Восток и пропавшего бесследно.
         Среди солдат и офицеров действующей армии, с которыми часто приходилось встречаться, многие, особенно те, кто не успел еще повоевать (больше полгода прошло после окончания боев), встречались враждебно настроенные по отношению к нам, бывшим военнопленным. Часто вспоминался мне жест офицера, встретившего нас при пересечении демаркационной линии. О том, что сотни тысяч солдат и офицеров, ранее считавшиеся пропавшими без вести, возвращались из плена, молчали газеты, как будто этой проблемы не существовало.
            Меня крайне настораживали эти слухи. После пережитого мне совсем не улыбалось вновь попасть за решетку, да еще к своим. То, что я, к тому же, являлся сыном «врагов народа», (и мать и отец погибли в сталинских лагерях) добавляло мне беспокойства. Я вновь пожалел, вспомнив об этом, что отказался остаться дослуживать в армии при госпитале.
         Однажды объявили: желающие отправиться служить в строительные войска на Кавказ, могут записаться для оформления. Не долго раздумывая, я записался и стал ждать команды на отправку. В декабре 1945 года объявили посадку в эшелон теплушек, следовавший на Кавказ.
            Я прошелся последний раз по улице, прилегающей к станционным путям, мимо форта XVII, ворота которого были наглухо закрыты, и, как только последовала команда, занял место на нарах товарного вагона.

Drang nach Osten

Поезд тронулся, медленно миновали Торунь и поехали по Польше, часто останавливаясь на станциях. Навстречу шли поезда с войсками, состоявшими из только что мобилизованных на службу солдат под командой молодых лейтенантов, одетых так же, как и солдаты, в ботинки с обмотками.
           Шли на Запад и эшелоны с немцами, переселяемыми из Польши и Восточной Пруссии. На них, бывших врагов, было жалко смотреть. На станциях они высыпали из вагонов, исхудавшие, голодные, радовавшиеся каждому куску хлеба, который протягивали им бывшие военнопленные и «остарбайтеры», работавшие на них в качестве батраков еще совсем недавно. Поневоле вспоминалось: часто ли встречался мне во время плена немец, предложивший кусок хлеба? Такого встречалось отнюдь не часто.
        Эшелон очень долго шел через Польшу. Была длительная остановка в правобережной части Варшавы Праге. Здесь в развалинах пристанционных построек был убит один из наших, выскочивший ночью из вагона набрать воды в котелок из-под крана.

           Чем дальше на Восток, тем больше ощущалось неприязненное отношение к нам поляков. Вспоминая общение с ними в Холме, Торуне в Габловицах (Gabelndorf), при котором не только не было враждебности, а скорее были вполне дружественные отношения. я не мог понять причины этого. Только через много лет я смог предположить этому объяснение.
           В одном из вагонов была полевая кухня, так что во время пути нам ежедневно на остановках выдавали горячий обед, помимо сухого пайка и хлеба. Так что мы не только не испытывали голода, но и делились с тоже едущими на Восток, возвращающимися из Германии ранее угнанными туда женщинами.
          Уже в начала 1946 года пересекли границу. Сразу бросилась в глаза страшная нищета и разруха. На станциях поезд встречали женщины и дети, одетые в лохмотья, в надежде встретить кого-нибудь из своих. Расспрашивали нас, в тщетной надежде узнать что-либо. Несмотря на брань сопровождающих нас офицеров, подсаживали к себе в вагоны едущих куда-то попутчиков и подкармливали их.
          Слушали их рассказы о начинавшейся в колхозах мирной жизни - о заработанных за лето трудоднях, на которые ничего не причиталось: весь скудный послевоенный урожай отобран. С приусадебных участков, единственных источников существования, требовалось уплатить натуроплатой огромные налоги, да еще и добровольно-принудительна подписка на заем ...
           Большая часть бывших военнопленных в вагоне были в прошлом крестьяне, на них эти рассказы действовали угнетающе. Была очевидна огромная разница в уровне жизни и быта в победившей России по сравнению с побежденной и частично разграбленной Германией, освобожденной и тоже разграбленной Польшей.
           Ехали через Украину, Ростовскую область, всюду разрушенные станции, временно восстановленные мосты.       Проехали и Ростов, но стоянка была всего несколько минут. Успел увидеть только разрушенный вокзал, разбомбленные пристанционные хорошо знакомые постройки, взорванный знаменитый подъемный мост (рядом был возведен временный на деревянных опорах). Долгий многодневный путь по транскавказской магистрали, мимо Махачкалы, далее по побережью Каспия вдоль возвышающихся с правой стороны пути высоких гор. Миновали знакомую станцию Баладжары и прибыли, наконец, в Баку уже в начале февраля или конце января. Здесь уже пахло весной.

 

Это тоже я

Памяти В.И. Новводворской

    Ушла из жизни Валерия Новодворская – уникальный наш совремненик, человек иключительной нравственной чистоты, лишенныый малейших признаков малодушия, прямой до резкости, ничего и никого не боявшийся.

Своей бескомпромиссностью она напоминааеет мне бывших каторжан-революционеров, среди которых прошло мое детоство. Среди них было принято высказывать собеседнику все то, чего он заслуживает своими посупками, невзирая на его общессвенное положение и авторитет. Не случайно все они – мои соседи по дому общесва бывших политкаторжан в Болшево были репрессированы, большинство их подвергнуты «высшей мере наказания». В 2010 году мне довелось посетить мемориальное кладбище на мессте бывшего лагеря военнопленных «Зандбостель», где похоронены около 50 тысяч советских узников, о чем я написал в этом журнале http://lomonosov.livejournal.com/2010/05/07/.
       На фоне торжественной церемонии почестей своим соотечественникам, отдаваемым представителями военных ведомств стран-союзников, участие в ней России, представленной лишь мною-самозванцем, выглядело, мягко выыражаясь, недостойным.

       Валерия Ильинична, с ее обостренным ощущуеением неспраедливости, не смогла этого не отметить.
      Осмелюсь приессти ее слова, сказанные в программе «Клинч» Эха Москвы.  

«…А потом зайдите на сайт под названием «Ломоносов». 85-летний фронтовик Дмитрий Борисович Ломоносов, которого я, пользуясь случаем, искренне поздравляю с его победой, он честно воевал, попал в плен, потом в фильтрационный лагерь. Ну, поскольку в нем было 26 килограммов, видно, для лесоповала его сочли непригодным в отличие от майора Пугачева, описанного Шаламовым. Тоже не читали, да? «Последний бой майора Пугачева»? Хотя, и фильм даже такой был. И вот, он примерно первую половину своей жизни доказывал, что он не верблюд. Его нигде не брали на работу, потому что он был в плену, а сейчас он ведет сайт. И, вот, знаете, на днях он радовался, что ему не нужно слышать сталинский гимн, потому что он навестил тот лагерь, где был узником, и там как раз в Южной Саксонии было место очень больших боев, и там очень большое военное кладбище. Лежат американцы, лежат англичане, лежат сербы, лежат русские солдаты. И заметьте, какой компот. Американские солдаты, английские и даже сербские. Вот, посмотрите, что получается. Какая странная ситуация. Они все лежат под персональными крестами, персональные могилы, службу проводят священники протестантские, католические, флаги союзников развеваются. А наша могила – братская. Ни одного имени, ничего нет, ни одного цветочка, никакой службы, никакие священники ничего не читают. И стоит вот этот Дмитрий Борисович Ломоносов за всех с российским триколором и еще его друзья по интернету англичанин Ричард и его подружка, российская фракция. Вот так мы чтим своих погибших. И мне кажется, что ваша организация поступила бы гораздо разумнее, если бы поехала туда, нашла эти имена и поставила таблички, чем осаждать несчастное «Эхо Москвы».

Собеседник Новодворской г. Мищенко далее заверил, что они обязательно туда поедут…. Увы, никаких следов их посещений там не обнаружено.

Это тоже я

По госпиталям. Продолжение. Июнь 1945

Возвращаюсь к «преданьям старины глубокой».
            После перевязки в госпитале, открытом для гражданских жителей Берлина, и посещения рейхстага вновь явились мы на Александрплатц в отдел военной комендатуры.
        Эта «прогулка» от Александерплатц до рейхстага и обратно к центру Берлина была весьма впечатлительной.  Виттток, откуда мы только что прибыли, был почти не затронут войной: там не было следов бомбёжек и уличных боёв, было уже налажено снабжение населения по талонам и не было заметно, что жители испытывают голод.
         В Берлине же последствия венных событий ощущались так, как будто все это происходило лишь вчера. Улицы к тому времени были уже расчищены от завалов, но большая часть зданий вдоль Унтер-ден-Линден были или разрушены или сильно повреждены. Около моста через реку на небольшой расчищенной от обломков площадке стояли две армейские полевые кухни, к которым тянулась длинная очередь людей (в основном женщины и дети) с кастрюльками и мисками, два автоматчика наблюдали за порядком.

            Границ между секторами оккупации города тогда еще не было, однако у Бранденбургских ворот дежурили канадские солдаты. Нас беспрепятственно пропустили к зданию рейхстага в английскую зону.
       В отделе комендатуры после длительного ожидания в зале, переполненном берлинцами, ожидавшими приема, нас провели к дежурному – подполковнику, настолько задерганному своей деятельностью, что он долго не мог понять, откуда взялись эти едва ковыляющие люди с повязками, одетые в лохмотья формы непонятных войск, и что им от него нужно. Наконец, вникнув в наши сопроводительные документы, он, после недолгих телефонных переговоров, заявил, что нам следует явиться в отдел комендатуры, находящийся у станции метро Лихтенберг.
            Еле втиснувшись в переполненные вагоны метро, приехали в Лихтенберг. Эта часть города совсем не пострадала от войны. Многоэтажные серые дома с целыми стеклами окон, с вывесками. Почему-то запомнилось название «Spaarkasse» - не сберкасса ли это?
              Быстро нашли комендатуру. После недолгого, на этот раз, ожидания получили направление в «фильтрационный лагерь», который находился ....ну не чудно ли?! - в таком знакомом мне городе Торунь, в Польше. Получили проездные документы и направление в продовольственный пункт, где нам должны выдать продукты на дорогу. Тем временем наступил уже вечер, и нам предложили расположиться на ночлег в находящемся рядом с комендатурой здании какого-то склада, где прямо на бетонном полу уже размещались на ночевку солдаты.
          Утром в продовольственном пункте получили продукты на всю нашу бригаду. Чтобы разделить их между собой, расположились в скверике. Нас окружила группа немцев с интересом наблюдавших, как делили на порции хлеб, колбасу, сало и сахар. Я понял, что все они были голодны. Вот как быстро переменились наши роли!

             Прямого пути в Торунь не было, требовалась пересадка в Познани.
         От вокзала Лихтенберг уже была восстановлена прямая магистраль Берлин-Брест, проходящая через Познань. Переполненным поездом (немцы ехали даже на крыше вагонов), добрались до Познани. Поезд на Торунь отправлялся на следующее утро. Пришлось ночевать на вокзале, заполненном до отказа. Спали на полу вповалку среди немцев, беженцев из Восточной Пруссии.
         На следующий день прибыли в Торунь. Знакомый вокзал на левом берегу Вислы, старинный мост, соединяющий облицованные камнем берега с табличками, извещавшими о прошлых наводнениях, разрушен, каменные сводчатые опоры взорваны, фермы лежат в воде. Рядом возведен временный деревянный мост.

               У военного коменданта на вокзале, предъявив документы, узнали, куда нам направляться. Оказалось, по давно знакомому мне маршруту: Фильтрационный лагерь находился в бывших немецких казармах у форта XIV.
         В «сортировочном» бараке, расположенном рядом с проходной, подверглись медицинскому осмотру. Повязка на ноге, наложенная в Берлине, намокла, раны загноились, и меня решили отправить на госпитализацию. И вот еще одно фатальное совпадение: госпиталь для бывших военнопленных находился на месте бывшего лагеря, только не на левом берегу Вислы, где я пребывал в плену, и откуда начался знаменитый «марш смерти», а на правом.
         Повезли меня в компании с тремя госпитализированными через знакомый город на Виллисе. Город словно стал больше: то же огромное средневековое здание ратуши и площадь перед ней, но и площадь и улицы наполнены людьми. Везде висят красно-белые польские флаги, расхаживают франтоватые польские офицеры в праздничных обшитых серебром конфедератках, царит приподнято-праздничное настроение.

              Много лет спустя в фильме «Пепел и алмаз» я почувствовал очень верно переданное это всеобщее настроение ликования по поводу вновь обретенной свободы.    На территории бывшего немецкого шталага размещались несколько госпиталей в бараках, в которых ранее жили англичане, французы и другие пленные из числа союзников.            Медицинский и обслуживающий персонал госпиталя состоял из советских военнослужащих - врачей и медицинских сестер, относившихся к нам очень сочувственно и внимательно.
             Меня перевязали, подвергли тщательному осмотру, анализам, и не нашли признаков легочного заболевания, указанного в моей медицинской карте, сопутствовавшей мне еще из лагеря Sandbostel.
              Разместили меня в бараке в палате, где кроме меня находились человек шесть итальянцев. Один из них, высокий молодой брюнет со звучным именем Ноколо Карузо, приветствовал меня по-итальянски «Bon Giorno!» и по-русски «Добри ден!».
          Итальянцы, люди очень подвижные и эмоциональные, окружили меня и пытались расспрашивать о чем-то, бурно жестикулируя. Все тут же представились, назвав себя. Кое-кого я запомнил: кроме уже названного Карузо из Неаполя, Кавани, инвалида без правой ноги, Фруменцио Травалли, с которым я очень близко сошелся, Д’Аллолио Бруно, Авеллино и маленький, весь израненный, с трудом передвигавшийся на костылях, Грильо Джиованни из Апулии.
  
         Допытывались, как меня зовут. Имя Дмитрий для них трудно произносимо, стали искать итальянский синоним и решили звать меня Доминико. Это имя ко мне прочно прикрепилось
               Режим в лагере-госпитале очень свободный: раз в день - перевязка и процедуры, вечером - обход дежурного врача. Остальное время девай куда хочешь. За воротами лагеря небольшой хвойный лесок на песчаной почве, усыпанной хвоей. Впрочем, выход за ворота, хоть и не очень строго, но не рекомендован.
          Стал знакомиться с «населением» госпиталя. В нем больше половины составляли освобожденные из плена итальянцы, почему-то их не спешили вывозить домой. Были французы, бельгийцы, югославы, даже несколько немцев, бывших узников концлагерей. Их приходилось все время брать под защиту от чрезвычайно агрессивно настроенных против них итальянцев. Остальные - бывшие русские военнопленные и гражданские («цивильные»), вывезенные немцами на работы в Германию.
              Вечером посетил клуб, в котором активно действовали кружки: драматический и хоровой. Драматическим кружком руководил невысокого роста типичный интеллигент в круглых очках с правой рукой, неподвижно прижатой к поясу: она была прострелена и не разгибалась. Он представился: Тано Бялодворец, бывший режиссер Харьковского Драматического театра. Хоровым кружком - высокий представительный хохол с висячими запорожскими усами в гражданской одежде и в пальто, перечеркнутом на спине красным косым крестом. В прошлом он - инженер металлург, работал в Краматорске, откуда его и вывезли немцы.
          Я принял активное участие в работе обоих кружков и близко сошелся с их руководителями. Тано (это непонятное имя все заменяли именем Антон) был очень образованный человек, владел в совершенстве польским и французским языками, свободно говорил по-немецки и по-английски. Благодаря этому, он мог общаться без переводчика со всеми европейцами, кроме венгров.
          Он посоветовал мне, как быстро научиться общаться с итальянцами: надо выучить всего лишь 100 слов, обозначающих самые часто встречающиеся предметы и понятия. Все остальное знание придет в процессе общения.
             Подсел к Карузо во время завтрака. Он тут же начал меня просвещать:
             - Questo mio coltello, questo mio piatto, questo mio burro, questo mio pane bianco. Come si chiama? Non capisco .quanti anni hai? (Это мой нож, это моя тарелка, это моё масло, это мой белый хлеб, как тебя зовут? Не понимаю. Сколько тебе лет?)
              Буквально через несколько дней я уже, помогая себе жестами, вполне сносно объяснялся с итальянцами. А к осени я уже понимал, что написано в итальянских газетах.
                Имея вдоволь досуга, я невольно возвращался мыслями к только что пережитому. Многому пытался найти объяснение, многое до моего сознания тогда еще не доходило и стало доступным к пониманию лишь через много лет.              Пытался вызвать на откровение своих новых друзей. Тано ловко уходил от разговоров на историко-политические темы, зато Петров с явным интересом вступал со мной в дискуссию. Постепенно у меня выработалось определенное представление о прошедшей бойне, далеко не во всем совпадающее с общепринятым.
         Главное, что настраивало меня на критический лад, было невольно возникающее сопоставление отношения к воюющему солдату у союзников и в нашей стране. Я видел, как воюют союзники, как обустроен их быт, не говоря уже об отношении к попавшим в плен.
              Мы не могли скрыть удивления и иронии, глядя на экипировку солдат союзников, на огромные рюкзаки, которые они таскали с собой. Очевидно, выходя к переднему краю, они где-то должны были оставлять их, так как невозможно представить себе в бою отягощенного таким грузом солдата.             Значит, за боевыми порядками должны следовать обозы с вещами, что также не способствует маневренности боевого подразделения. Впрочем, немцы также таскали тяжелые рюкзаки, обшитые сверху телячьей шкурой.
            Да и сейчас, глядя на высадку из транспортного самолета группы американских или английских солдат в очередной телевизионной передаче о событиях на Ближнем Востоке и Афганистане, можно наблюдать такую же картину.    
               Мои военные переживания и наблюдения, постепенно обрастали соображениями и выводами, которые иногда резко менялись. Окончательное представление о войне и предшествовавших ей событиях сформировалось значительно позднее.
               Мое пребывание в госпитале после пережитого напоминало курорт. Незаметно проходило лето, я довольно бойк  о ходил, слегка опираясь на палку. Кроме ежедневных перевязок и процедур (ванн в растворе марганцовки) других забот не было.
             Участвовал в самодеятельности, читая по режиссуре Тано пушкинского Гусара и лермонтовское Бородино, Маяковского Паспорт. Пел в хоре казацкие песни под руководством Петрова и много общался с итальянцами.                 Наступил август. Сообщение о начале военных действий против Японии. К моему величайшему удивлению на митинге, посвященном этому событию, выступил Тано с заявлением о вступлении в добровольцы для участия в этой войне. Что руководило им, с искалеченной рукой, заведомо непригодным к военной службе, понять не мог.
               В сентябре госпиталь реорганизовали, и меня с большинством пациентов перевели в другой госпиталь, расположенный в окрестностях Торуни в лесу в бывшем имении какого-то высокопоставленного польского вельможи. Трех- или четырехэтажное здание с сохранившейся утварью и мебелью с прекрасной отделкой помещений - комнат разного размера, располагавшихся на галереях, нависающих над общим залом.
                К тому же, здесь была отличная кухня, какой-то очень квалифицированный повар готовил прямо-таки ресторанное меню.
              Тано и Петров - мои постоянные собеседники остались в прежнем лагере. Как я узнал позднее, Тано предложили остаться в войсковой части, а Петрова отправили в фильтрационный лагерь, откуда он пошел по дорогам Гулага, где и пропал.
              Здесь я уже самостоятельно начал организовывать самодеятельность. Ставили маленькие сценки - скетчи, нашелся пианист-аккомпаниатор - стали исполнять песни сольные и хоровые, в концертах участвовали и итальянцы и французы. У меня это стало столь удачно получаться, что замполит госпиталя предложил мне остаться на военной службе после выписки. Я отказался, о чем потом очень жалел: это могло избавить меня от фильтрационного лагеря и впоследствии обеспечить нормальную демобилизацию (с получением денежного пособия с учетом всего срока пребывания в армии).