?

Log in

No account? Create an account
Это тоже я

lomonosov

Дмитрий Б. Ломоносов


Entries by category: армия

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

70-летие освобождения лагеря военнопленных Stalag XB
Это тоже я
lomonosov
      Получил официальное приглашение принять участие в Дне
памяти узников шталага
XB «Зандбостель», погибших там в годы
II Мировой войны.

Лагерь расположен в Северо-Западной части Германии
земля «Нижняя Саксония» в 43 км от Гамбурга вблизи города
Бремервёрде.

«Первыми узниками лагеря стали захваченные в плен поляки.
По мере вторжения нацистов в новые страны расширялся и национальный
состав заключенных: около 1 миллиона человек 40 национальностей
прошли за годы войны через страшные застенки лагеря. Одной из самых
многочисленных групп пленных были красноармейцы.

Спустя годы бывший французский военнопленный Орест Бари
вспоминал,
как осенью 1941 года в лагере появились пленные
красноармейцы: "Русские шли колоннами по пять человек в ряд и
поддерживали друг друга, потому что никто из них не в состоянии
был двигаться самостоятельно. Единственным подходящим названием
им было - ходячие скелеты. Глаза их блуждали, у них не было даже
сил удерживать взгляд. Падали они рядами, сразу по пять человек;
немцы бросались к ним и били прикладами и плетками..."

Вот ещё одно воспоминание: местный житель наблюдал советских
военнопленных, двигавшихся с железнодорожной станции к лагерю:
"Пленные были совершенно измучены, некоторые их них выглядели
почти мертвецами. Один заключенный вовсе не мог двигаться, его толкали
вперед автоматом; затем конвоир ударил его штыком в спину, потом его
бросили на грузовик..."

В «шталаге ХВ Зандбостель» одновременно находились до 50000 человек.
После регистрации их направляли в, так называемые, рабочие команды для
принудительных работ или перемещали в другие лагеря. Русских отправляли
на самые тяжелые и грязные работы.

Лагерь этот был, как говорили, единственным в своем роде, находившимся
под прямым патронатом Международного Красного Креста, который через свое
Швейцарское представительство организовал в нем хорошо оборудованный
госпиталь. Из Швейцарии сюда доставляли медикаменты и перевязочные
материалы. Но, по словам Ореста Бари, русским от Красного Креста почти ничего
не доставалось. Так же существовал в лагере небольшой блок, предназначенный
для провинившихся русских военнопленных, изолированный от всех и отличавшийся
особо строгим режимом…

Отношение к русским подтверждает особая иерархия, определявшая обращение с заключенными. На верхней ступени находились американцы и англичане, за ними
следовали французы и бельгийцы, затем шли греки и сербы, на нижней ступени были поляки, итальянцы и, лишь последними в этой очереди стояли русские. Бывший французский пленный вспоминал: "Эти несчастные русские находились в таком состоянии, что им уже все было безразлично. Если мы делились с ними жалкими остатками наших рационов, то это приводило к жутким дракам между ними, которые немцы подавляли, стреляя в человеческую толпу. Как следствие, после этого были несколько убитых".

(http://war15.ru/pages/history/captives/stalag10b/)

                                         ***      

Теперь на территории бывшего лагеря размещается мемориально-
информационный центр, постоянно функционирующий, на базе которого
ведется большая научно-историческая и просветительская деятельность.

29 апреля в день 70-летия освобождения сюда прибудут делегации
многих стран, военнопленные которых содержались здесь, представленные
военными ведомствами, бывшими узниками и родственниками погибших.
Будут проведены памятные богослужения различных конфессий. Как заверил
меня настоятель Гамбургского храма св. Иоанна Кронштадтского отец Сергий,
на русском кладбище, где в братских могилах около 50000 советских воинов,
будет проведена православная памятная панихида.

Но будут ли присутствовать здесь бывшие советские узники лагеря или
их потомки, кроме вашего покорного еле живого слуги,
вопрос…

В предыдущий юбилейный год здесь присутствовал хотя
бы ответственный работник российского посольства в Берлине.

Быть может, это мое сообщение послужит извещением
тем, кто связан с Зандбостелем историей своей семьи, и
побудит их поклониться праху своих несчастных предков…

Вопросы по организации приезда и размещения можно
согласовать по адресу
info@stiftung-lager-sandbostel.de
(можно писать по-русски).

                                        ***         

К сожалению, на территории бывшего СССР, где находились
самые страшные лагеря смерти, мне не известны примеры установки
памятников или, хотя бы, памятных знаков о том, что здесь был такой «объект». Есть, правда, мемориал в Саласпилсе, но и этот за границей… Есть, увы,
безобразные примеры того, как наши власти разоряют
бывшие кладбища военнопленных, сгребают бульдозерами
кости и вывозят на свалку….

Я тщу себя надеждой на то, что любознательные и
неравнодушные журналисты заинтересуются
предстоящей
церемонией, отразт её своими вездесущими камерами,
продемонстрируют на по пулярных каналах ТВ.


Стройбат, 1947 год. Первый отпуск.
Это тоже я
lomonosov
          Военно-строительные батальоны (91 Отдельный дорожно-строительный и 97 Отдельный мостостроительный), в которых я служил после фильтрационного лагеря в качестве писаря, электросварщика, диспетчера, техника по учету, в общем, «куда пошлют», переданы из военного ведомства в Главнефтегазстрой при Совете Министров СССР. Положение наше – и рядовых и офицеров батальонов стало каким-то неопределенным: с одной стороны, мы – военнослужащие, подчиняемся военным уставам, несем караульную службу и выполняем обязанности военных строителей. С другой стороны, нам, как гражданским лицам, выдали продовольственные карточки, стали платить зарплату. Все, ранее бесплатное армейское обслуживание стало платным. Наряду с тяготами воинских обязанностей, заботы о пропитании и бытовых потребностях стали почти непреодолимыми. Наше обмундирование, полученное еще в декабре 1945 года по прибытию в части, уже тогда изрядно поношенное («ХБ БУ» - записано в «арматурной карте», т.е., хлопчато-бумажное, бывшее в употреблении), настолько истлело, что заплатки не держались на ткани. На ногах – разбитые дырявые башмаки с обмотками.
          Жалкий вид представлял собой строй роты на утренней поверке: в грязной заплатанной, когда-то форменной одежде, в которой за отсутствием спецодежды ходили на работы, мы больше были похожи на заключенных, чем на солдат.
          Мне, как и многим рядовым солдатам, положили минимальную из существовавших ставок – 360 рублей (250 + 110 «хлебная надбавка»).
          В голодные первые послевоенные годы прожить на 360 рублей в месяц было невозможно. Однако, в Закавказье в его субтропическом климате, особенно вблизи устья Куры, изобиловавшей рыбой, существовать было несравненно легче, чем в остальной части страны и, тем не менее, денег хватало лишь на нищенское полуголодное существование.
          И тут передо мной встала неотложная проблема: освобождена из заключения моя мать, арестованная в 1937 году по абсурдному обвинению (в прошлом – активная революционерка, она при царизме провела 6 лет в Рижской каторжной тюрьме и затем 5 лет в ссылке в Канском уезде Енисейской губернии, откуда смогла уехать лишь после февральской революции). Ранее в ожидании освобождения (срок заключения давно прошел) я и ее друзья по совместной революционной деятельности, уцелевшие в ходе многолетних репрессий, планировали, что она приедет ко мне в Закавказье, куда уже приехали семьи некоторых моих сослуживцев из голодающих Украины и некоторых областей России. Устроиться с жильем и найти какую-нибудь работу здесь было возможно. Но выяснилось, что ее не отпустили, а отправили на жительство в глухую деревню Кыштовку, севернее Новосибирска. Она оказалась там больная без жилья и средств к существованию. Надо было ее оттуда как-то вытаскивать. Положение казалось безвыходным.
          Ее друзья по царской каторге и ссылке взяли на себя невероятно трудную задачу: снабдить меня средствами на поездку. Я до сих пор не перестаю удивляться и восхищаться необыкновенной отзывчивостью и даже героизмом этих людей. Калерия Васильевна Калмыкова - бывшая царская политкаторжанка жила на пенсию, Мария Викторовна Нестерова - врач, на ее иждивении были дочь-студентка и сын. Они отнюдь не благоденствовали при карточной системе и грошовых доходах, однако настояли на моем приезде в Москву с тем, чтобы затем отправить меня в поездку за мамой.
          В переписке с ними созрел такой план.
          Мне следовало приехать в Москву, откуда на собранные ими средства, отправиться в Кыштовку, и затем уже вместе с мамой вернуться в Сальяны.
          Естественно, никаких «накоплений» у меня не было.
          И вот в июле 1947 года, собрав сколько удалось, денег в долг у соратников, в основном у шоферов, имевших приличные «левые» заработки (слава Богу, у меня всегда были очень хорошие с ними отношения), получив двухнедельный отпуск и обменяв свои продовольственные карточки на «рейсовые», я отправился в дорогу.
          Добраться до Баку на попутном грузовике, что я и раньше несколько раз проделывал, не составляло труда. Но площадь перед вокзалом была заполнена людьми, тщетно пытавшимися купить билеты, простаивая в многодневных очередях.
          Потолкавшись здесь целый день, я понял, что потрачу весь свой двухнедельный отпуск, так и не вырвавшись из Баку. Вместе с группой военных – солдат и младших офицеров, объединенных общей проблемой отъезда, мы «атаковали» военного коменданта вокзала, но тот лишь беспомощно разводил руками. Наконец, он добился того, что офицерам и солдатам-фронтовикам, имевшим орденские книжки, продали бланки билетов, на которых не были указаны ни номер поезда, ни номера вагонов и мест. Предполагалось, что где-то на промежуточных станциях эти билеты удастся закомпостировать. Я же, не считавшийся фронтовиком и, тем более, не имевшим орденской книжки, просто присоединился к компании этих «счастливцев», с которыми успел перезнакомиться в процессе толкотни на вокзальной площади.
          Несмотря на шумные протесты проводников, мы ворвались в вагоны очередного отходящего поезда и разместились в тамбурах, междувагонных переходах и на подножках.
          Вскоре многим офицерам и солдатам-фронтовикам из нашей группы, удалось закомпостировать с помощью проводников свои билеты, заняв места, освобождавшиеся по ходу поезда. Я же, так и провел в дороге пять дней, увертываясь от назойливых проводников и контролеров, проводя ночи то в тамбурах, а то и на ступеньках вагонов.
          Наконец, за окнами вагонов и дверями тамбуров замелькали знакомые с детства подмосковные дачные деревянные домики в просветах сосновых лесов и перелесков.
          Поезд подходил к Москве.
          Вот и Казанский вокзал.
          Я прошел через знакомую площадь на Ярославский вокзал и, прежде чем купить пригородный билет до Лосиноостровской, где жила Мария Викторовна Нестерова, направился в вокзальный туалет, чтобы умыться после такой тяжелой дороги. Нужно сказать, что вид у меня был довольно подозрительный. Испачканные сажей лицо и руки (поезда ходили с паровозной тягой, сопровождаемые клубами дыма), грязная, давно нестиранная и еще более выпачканная лежанием на грязных полах вагонных тамбуров, солдатская форма…. Это привлекло ко мне внимание какого-то «функционера» в штатском, сидевшего у входа в зал ожидания вокзала. Он потребовал предъявить документы. Взяв в руки мою солдатскую книжку и справку об отпуске, он предложил пройти с ним в служебное помещение вокзала. Здесь и произошло неожиданное приключение, оставившее по себе память на всю жизнь.
          Оказалось, что на вокзале имеется специальное отделение транспортной милиции со всеми атрибутами милицейского застенка. Меня, ничего не объяснив, поместили в камеру, где уже находились арестанты, весьма колоритного вида: карманники, воры, специализирующиеся на вагонных кражах, бандитствующие хулиганы, несколько человек, случайно оказавшихся в этой компании.
          Весь день я был в неведении. Когда меня вывели на обед (выводили по очереди), я пытался узнать, долго ли мне ждать выяснения моей личности, но безуспешно. Милиционеры, охранявшие камеру, ничего не могли объяснить, хотя обращались со мной вполне благожелательно.
          На следующее утро я обнаружил, что из моих карманов исчезли все, имевиеся у меня деньги до копейки, и я оказался в полном смысле слова нищим. Попытался апеллировать к окружающим, мои претензии вызвали только смех.
          Вскоре вызвали на допрос. В комнате за широким столом сидел следователь - молодой офицер, не помню, какого звания. В течение долгого допроса несколько раз раздавались телефонные звонки, из разговоров я понял, что он учится в каком-то ВУЗ'е заочно.
          После нескольких вопросов, касающихся моей личности, откуда, к кому и зачем я приехал, речь зашла о моем пребывании в плену (в солдатской книжке указывались предыдущие места прохождения службы, и была запись об этом). Он потребовал, чтобы я подробно рассказал о том, как я оказался в плену, обо всех тех лагерях, которые мне пришлось пройти, о режимах этих лагерей, о товарищах, с которыми мне приходилось находиться вместе. Одного допроса не хватило, чтобы все, рассказываемое мной в ответ на его вопросы записать в протокол.
          Прервав допрос, он предъявил мне написанное и потребовал расписаться на каждой странице. По легкомыслию, о котором потом очень сожалел, я подписался, не читая.
Меня вернули в камеру, и я долго не мог придти в себя от неожиданного возвращения к уже пережитому ранее. Ведь эту процедуру проверки я уже прошел в фильтрационном лагере в Торуне.
          К вечеру вызвали снова. За столом сидел уже другой следователь. Он начал все сначала. Сверяя мои ответы с записанными в протоколе данными, он обнаруживал несоответствия и уличал меня в желании «запутать следствие». Я пытался спорить, но он показывал мне подписанные мною листки, и я действительно убеждался, что там записано не то, что я на самом деле говорил.
          Я потребовал записать в протокол, что предыдущий следователь исказил мои слова, но это требование лишь вызвало улыбку. Он перешел к вопросам о том, допрашивали ли меня в ГЕСТАПО и что я сообщил на этих допросах, кого и когда я предал, защищая свою жизнь. Мое утверждение о том, что ГЕСТАПО мною не заинтересовалось и меня не допрашивали немцы, было им воспринято, как намерение скрыть правду. Допрос, сначала шедший в доброжелательном тоне, принял форму угроз с обещаниями прибегнуть к специальным методам дознания.
          Закончился допрос уже поздним вечером, завершившись предъявлением мне протокола, который на этот раз я внимательно, несмотря на возмущение следователя, прочитал и несколько записей потребовал исправить, что он сделал очень неохотно.
          На следующий день выходил на свободу один из задержанных по подозрению. Я написал записку Калерии, сообщив, где нахожусь, и что велика вероятность попасть «в места отдаленные». Попросил его отправить эту записку по почте, но он отнес ее сам. Калерия сообщила об этом Марии Викторовне, обе они были в панике.
          Допросы стали следовать один за другим и днем и ночью. Мои отказы признать факты предательства вызывали у следователей озлобление и угрозы. Чередуясь на допросах, они все время пытались поймать меня на том, что я одни и те же факты излагаю по-разному. Совали мне под нос протоколы предыдущих допросов в доказательство этого. Хуже того, я действительно стал путаться при бесконечных повторениях одного и того же.
          В качестве одного из «доказательств» того, что немцы, якобы, проявили ко мне «особое» отношение за какие-то заслуги перед ними, использовалось утверждение, что я, с моей, якобы, явно еврейской, (жидовской) мордой, был ими оставлен в живых. Пришлось им объяснить, что немцы, выявляя «жидов», в отличие от моих теперешних следователей, смотрели не на морду, а совсем на другое место, что вызвало обозленную реакцию.
          Многократные вызовы на допросы то днем, то ночью, многочасовые сидения на табуретке перед столом, за которым чередовались следователи, вольготно развалившиеся на стуле, без конца отвлекавшиеся на телефонные разговоры с неведомыми собеседниками или собеседницами то о лекциях и практических занятиях в институте, то веселых встречах и совместных попойках, многократные повторения одних и тех же вопросов и комментирование моих ответов на них…. В результате, постепенно нарастало нервное напряжение, я почти перестал спать, все время меня сотрясала нервная дрожь.
          Милиционеры, раздававшие обед (кормили один раз в день супом и пайкой хлеба) меня «утешали»: - Потерпи, еще немного помучают, посадят в вагон, тогда и отдохнешь…
          Меня сбивало с толку то, что вопросы, касавшиеся одних и тех же фактов, задавались в различной форме с присовокуплением все новых и новых не существовавших подробностей и деталей, я был вынужден каждый раз давать различные объяснения. Меня пытались поймать, (и ловили!) на противоречиях в показаниях, фиксировали это в протоколе и требовали, чтобы я подписывался под этим. Огромное напряжение требовалось, чтобы разобраться в причинах разночтений и не всегда мне это удавалось под неотрывным наблюдением допрашивающего.
          В конце концов нервное напряжение достигло высшей точки, я решил, что окончательно запутался и мне теперь не избежать путешествия по «архипелагу». Я перешел к агрессивному поведению на допросах. В ответ на оскорбления и обвинения в несовершавшемся предательстве я отвечал грубостью. И, как-то ночью, в ответ на очередной упрек в том, что я - изменник и предатель, выдавал гестаповцам патриотов Родины и не желаю в этом признаться, чтобы облегчить себе участь, я сорвался, потерял контроль над собой. Еще очень живы были в памяти дни, пережитые в плену, голод, побои и издевательства, постоянно непроходящая тоска по Родине, которая встретила меня вот таким отношением… Потеряв самообладание, я вскочил с табуретки и, схватив со стола массивный мраморный пресс-папье, занес его, размахнувшись, над головой следователя. Он умело перехватил мою руку, вывернул ее за спину, обездвижив меня, и кликнул конвойного.
          Побледнев, он, даже забыв о протоколе, отправил меня в камеру. Возвратившись, не в состоянии унять нервную дрожь, я подумал, что вот теперь уж, моя участь окончательно решена. Даже стало легче, когда вспомнил поговорку «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».
          Ночью, против обыкновения, меня на этот раз не вызывали. Лишь поздним утром вызвали на допрос. На этот раз следователь был не один, рядом с ним сидел еще один пожилой суровый человек в гражданской одежде, но с явно военной выправкой.
          -Это помощник военного прокурора, сказал следователь, в его присутствии ты подтверждаешь данные тобой показания?
          - Подтверждаю, сказал я, подумав, что, кроме путаных объяснений, ничего обличительного в подписанных мною протоколах не было.
          И вдруг, совершенно неожиданно для меня, он объявил:
          - Теперь, забирай свои шмотки, и чтобы через минуту духа твоего здесь не было!
          - Позвольте, говорю я, у меня закончился отпуск. Дайте справку о том, что Вы задержали меня здесь на неделю.
          - Никаких справок! Нужно будет, пусть обращаются в местное отделение КГБ. Там все будет известно.
          Сунули мне в руки пропуск на выход, вернули мою солдатскую книжку со справкой об отпуске и предложили забрать свой чемоданчик в камере хранения при милицейском застенке. Взял его, открыл и обнаружил, что из его скудного содержания исчез бушлат «БУ» и что-то еще, уже не помню, что именно.
          Так неожиданно я вышел на свободу «униженный, оскорбленный и обобранный».
          Милиционер, открывший мне дверь на выход, сказал: «Радуйся, что вышел на волю, барахло - дело наживное.

Стройбат. Продолжение.
Это тоже я
lomonosov

Ленкорань.

После завершения строительства моста через Куру у города Сальяны, 97 Мостостроительный батальон был преобразован в 91 Отдельный Дорожно-строительный батальон, которому предстояло строительство дороги между городами Сальяны и Нефте-Чала. Трасса дороги проходила по широкой долине – пойме реки Куры по наносным просадочным грунтам, частично заболоченным. Полотно дороги прокладывалось по искусственному основанию из нескольких слоев гравия и песка. Песчано-гравийная смесь для него доставлялась по железной дороги из карьера, открытого южнее города Ленкорани на Каспийском побережье. Там на разработке карьера и погрузке гравия работала рота солдат батальона, которой командовал старший лейтенант Кравец.

Вот, к нему меня в конце лета 1946 года неожиданно и направили писарем: такая военно-учетная специальность значилась в моей солдатской книжке.

Отправился вечером со станции Сальяны пассажирским поездом, следовавшим из Баку, и утром уже был в Ленкорани.

Казарма роты, работавшей на разработке карьера и погрузке вагонов, находилась ввиду станции на берегу моря.

Представился командиру роты и получил от него инструкцию о том, чем мне надлежит заниматься.

Два или три месяца, проведенных в Ленкорани, остались в памяти почти, как пребывание на курорте. Круг моих обязанностей был весьма ограничен: оформлять на грузовой станции отправку вагонов, арендованных батальоном (так называемой «вертушки»), учитывать объем отправляемого гравия.

Пока вагоны грузились в карьере и, пока порожняя вертушка не прибывала на станцию, я лежал на великолепном Ленкоранском пляже, держа в поле зрения станцию. По прибытии «вертушки» я шел на станцию, записывал номера платформ и снова отправлялся на пляж. Как только на железнодорожных путях появлялись груженые платформы, я приходил, переписывал в накладную номера платформ и объем гравия в каждой, подсчитывал общий объем груза и оформлял отправку у диспетчера товарной станции. До прибытия следующей «вертушки» было несколько часов свободного времени (в это время в карьере переносили подъездные пути), я либо ходил в город, либо снова отправлялся на пляж.

В то время население города больше, чем наполовину было русским. Во времена освоения Кавказа здесь была крепость, с тех пор часть города называлась в обиходе Форштадт.

Ленкорань считается субтропической зоной, климат здесь сравним с климатом Кавказской Ривьеры, зимы практически не бывает. Город считался закрытым (пограничная зона) и, в сочетании с благодатными природными условиями, здесь жить было несравненно легче, чем в остальной части страны. Хлеб можно было купить без карточек, действовали многочисленные чайханы, где подавали изумительно вкусно заваренный чай (только в Азербайджане умеют так его заваривать) с кусочками специально подсушенного сахара, рубль - стакан. На рынке разбегались глаза: горы арбузов и золотых дынь, источающих аромат, персики и истекающий сиропом инжир, айва, разноцветный виноград, национальная выпечка.

Смотрел, облизываясь на это изобилие: на 10 рублей в месяц солдатского жалования я мог лишь дважды напиться чаю.

Город утопал в садах, через улицу тянулись виноградные лозы, полно цветов.             

Недалеко от казарм впадала в море мелкая горная речка Ленкоранка. Когда ветер задувал с моря, устье речки заносило песком, и она в поисках выхода разливалась по берегу, заполняя канавки и низменные места. Когда вода, пробив себе дорогу к морю, уходила, оставались лужи, в которых плескалась рыба. В эти дни у нас бывала тройная уха.

На берегу моря метрах в двухстах от казарм стоял одинокий двухэтажный домик, сложенный из каменных блоков кубиков, в нем помещался городской отдел санитарного надзора. Иногда, во время моего «бдения» на пляже, из дома выходила девушка и, убедившись, что кроме меня на берегу никого нет, не спеша раздевалась, бросалась в море, поплавав, разгуливала по берегу, подставляя солнцу и моим восхищенным взорам свое загорелое обнаженное тело. Возможно она хотела привлечь к себе не только мои взоры, но я, по наивности и еще не избытой стеснительности, этого не понимал.

Так, мои воспоминания о Ленкорани связываются с картинами кипящего, шумящего южного рынка, ярко-синего южного неба с виднеющимися на горизонте из-за Иранской границы заснеженными вершинами гор и загорелой стройной девушки, прогуливающейся по золотому песку полосы пляжа, отгороженной от городских строений стеной зеленого камыша.

Во время моего пребывания в Ленкорани, командир расположенной там роты старший лейтенант Кравец, узнав, что у меня искалечена ступня ноги, через комбата добился направления меня на военно-медицинскую комиссию, отдел которой находился в этом городе. Комиссия сочла меня непригодным к военной службе в мирное время, и ее заключение было направлено на утверждение в Баку в Закавказский военный округ. Долго не было известно о результатах рассмотрения заключения, и уже значительно позже мне сообщили из штаба батальона, что в демобилизации по медицинским основаниям мне отказано. После этого я посчитал, вероятно не безосновательно, что направление на продолжение военной службы в стройбате являлось своеобразной репрессивной мерой за пребывание в плену.

Несколько раз вагоны с гравием отправлялась не в Сальяны на строительство дороги, а какому-то гражданскому предприятию, не знаю, по согласованию с командованием батальона, или по инициативе командира роты. Тогда я оформлял доверенность на получение зарплаты всем участвовавшим в погрузке, составлял пофамильную ведомость на оплату и отправлялся по указанному мне Кравцом адресу. Там какой-то начальник запирался со мной в своем кабинете, открывал сундук, наполненный пачками купюр и отсчитывал мне деньги. Возвратившись в казарму, я превращался в кассира и раздавал деньги по ведомоти. Каждому, включая и меня, причиталось от 15 до 20 рублей.

Я немедленно проедал этот «заработок» на местном базаре.

Как-то, прогуливаясь по пляжу, услышал я итальянскую песню, которую кто-тот напеввал в море. «Ке канта канцоне италиано? (Кто там поет итальянские песни?)»,- крикнул я.

На берег вышел средних лет азербайджанец и бойко заговормл по-итальянски. Выяснилось, что он оказался в лагере военнопленных в Италии, сбежал и около года скрывался в горной деревушке на севере Италии. Затем он перебрался в Югославию и примкнул к партизанскому отряду армии Тито. После ранения он оказался в советском госпитале и был демобилизован по инвалидности.

С ним (имя его Муса, фамилию, увы, не вспоминаю) у меня завязались дружественные отношения. Ему очень импонировало то, что мы общалиьсь на языке, явно не из кавказских, и непонятном для окружающих. Пару раз он зазывал меня к себе домой и угощал дынями со своего огорода. Бывал я и у него на работе: он служил мастером в металлоремонтной мастерской, выполнявшей заказы местных сельскохозяйственных организации. Увидев там знакомый по техникумовской практике токарный станок, я сказал, что умею на нем работать. Он заявил, что, если уволюсь из армии, возьмет меня у себе на работу. Ожидая положительного ответа из штаба Закавказского военного округа на решение военно-врачебной комиссии, я так уверовал в эту возможность, что написал маме, планируя здесь устроиться… Был я тогда весьма наивен…


Стройбат. Продолжение.
Это тоже я
lomonosov

                                      Немцы. Роли переменились.

Я довольно скоро освоился с особенностями службы в стройбате, обзавелся
друзьями. Помимо уже упомянутых мною двух коллег Жука и Зарубицкого – с
финном Альбертом Юркесом, хохлом Палом Тереховым, греком Васей Кирьязи,
но о них расскажу далее.
        Однажды в казарму вошел старший сержант, сразу привлекший к себе мое
внимание. Он резко выделялся своим бравым видом: гимнастерка заправлена
за ремень с морской бляхой (с изображением якоря) так, что спереди ни единой
складки, офицерские сапоги начищены до блеска, фуражка чуть набекрень, на
груди медаль «За победу», доброжелательная улыбка на лице с тонкими усиками.
Анатолий Морозов, представился он, командир катера, находившегося в распоряжении комбата майора Фролова. Он выделялся не только выправкой, но и начитанностью, интеллигентной манерой поведения, что сразу меня к нему расположило. Мы
подружились, и до самой его демобилизации
эту дружбу поддерживали.
       
К осени строительство моста через Куру было завершено.
        На торжественное открытие моста прибыло все Азербайджанское начальство,
включая самого Мусу Багирова – первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана, приспешника и верного последователя Сталина. Я наблюдал эту церемонию,
находясь в караульном наряде, стоя с винтовкой у здания склада неподалеку от моста.
         После разборки временных сооружений, мастерских и складов, батальон перебазировался в город, заняв несколько зданий из сырцового кирпича, в том числе
и бывшую мечеть.Мы иногда забирались на минарет, откуда можно было видеть всю
панораму городка.
       Началась подготовка к строительству дороги Сальяны - Нефте-Чала. Для участия
в строительстве привезли отряд немецких военнопленных. На окраине города они сами построили лагерь.
       Командир саперной роты лейтенант Щитинский, выделив меня за «образованность», перевел из сварщиков снова в писаря, поручив наблюдение и учет на складе горюче-смазочных материалов, находившийся во дворе мечети. Для работы на складе,
приводили группу военнопленных немцев, во главе с бригадиром - немецким
лейтенантом. Вот уж, никогда не мог предположить, что могут так перемениться роли:

сам еще недавно бывший военнопленный я превратился в распоряжающегося работой немецких военнопленных!
        Сначала их приводил один из конвоиров, охранявших лагерь, получал у командира
роты подпись на списке, удостоверяющую, прибытие бригады, и уходил. Вечером он
приходил за ними, пересчитывал и уводил обратно в лагерь. Весь день они оставались
без конвоя.
         Ни у комендатуры лагеря, ни у командования батальона не возникало опасений по
поводу возможного бегства немецких военнопленных: добраться до родины через
огромные пространства России и Закавказья было больше, чем нереально. К тому же,
они уже знали о том, что через некоторое время будут отправлены по домам.
         Узнав о том, что мне предстоит работать с немцами, я подумал, что не смогу
относиться к ним нейтрально: еще очень живы были воспоминания о зверствах
немецких конвоиров, особенно, во время «марша смерти» из Торуня в феврале
1945 года. Однако, при встрече я увидел простых людей, угнетенных своим
бесправным положением, обреченных на принудительный неоплачиваемый труд.
И не ощутил в себе враждебности к ним.
         Более того, мне было интересно разговаривать с немцами, пополняя свой
словарный запас. Меня понимали, хотя иногда возникали и курьезы. Так, однажды
вместо “vergessen” (забыл) я произнес “gefressen” (сожрал), что вызвало
гомерический хохот, а я не сразу понял, чем он вызван.
       Конечно, в лагере им было нелегко, имея в виду непривычные климат и природу
(вокруг города - голая засушливая степь, по которой разгуливали змеи и фаланги,
в бараках заводились скорпионы, а по ночам в степи раздавались почти
человеческие вопли шакалов). Но по сравнению с условиями нашего содержания
в немецких лагерях, это был курорт! Кормили их лучше, чем нас - военнослужащих,
внутри лагеря оставалась в действии субординация, принятая в германской армии, начальником лагеря был немецкий
полковник. У них был неплохой лазарет.
        В то время, как немцы работали, выполняя выданное мною им задание, я
беседовал с  лейтенантом, оказавшимся очень словоохотливым. Иногда он
вдавался в длинные рассуждения на политические темы, невзирая на то, что
я не успевал понять его быструю речь и, если нужно, переспросить.
       До войны он был учителем гимназии в Бохуме, уверял, что никогда не
разделял национал-социалистских убеждений, считал варварством запрет,
наложенный фашистами на Гейне, Томаса и Генриха Манна, Фейхтвангера.
      Тем не менее, я старался совершенствоваться в языке, в чем довольно
преуспел. И появилось даже «хобби»: я стал записывать немецкие песни.
Меня также интересовало, как звучат произносимые по-немецки мелодии и
тексты знакомых арий из классических опер.
      Все же, во мне тогда был немало мальчишества: напевать в присутствии
своих сотоварищей на немецком и итальянском языках (итальянские песни и
арии на этом языке я позаимствовал при общении с итальянцами в госпитале
в Торуне) доставляло мне удовольствие.
       В конце дня я вместе с лейтенантом-бригадиром составлял отчет о
выполненной за день работе и, через некоторое время уже сам, не ожидая
прихода конвоира, отводил бригаду обратно в лагерь.
       Закончив передачу по списку приведенных мною пленных, я, при
попустительстве лагерного начальства, задерживался в лагере. Вокруг меня
собиралась группа любопытных, среди них нашелся профессиональный музыкант,
и я с их слов записывал, пытаясь запомнить напевы и оперные арии.
     Теперь, по прошествии стольких десятков лет я почти забыл язык, не имея
возможности применять его. Забыл и заученные тогда песни и арии. Но некоторые
помню до сих пор.
     Как-то, уже через много лет, в служебной командировке в ГДР во время
прощального приема, который устроили мне немецкие коллеги, я, рассказывая
через переводчика о работе с немцами на Кавказе, произнес слова мелодичной
солдатской песенки Лили Марлен: «Schon rif der Posten, Sie bliesen Zapfenstreich.

Es kahn drei Tage kosten! Kamrad, ich komm, Ja, gleich!» К моему изумлению, присутствовавшие подхватили и хором пропели припев: "Und wollen wir uns
Wiedersehen bei die Laterne wollen wir stehen, mit eins Lili Marlen, mit eins Lili
Marlen”.
Не ручаюсь за точное воспроизведение немецкого текста.
        Там же во время беседы я вызвал удивление коллег, произнеся по случаю
запомнившиеся слова арии герцога из Риголетто “Oh, wie so trügerich sind Frauen
Herzen, mögen Sie lachen, mögen Sie scherzen!”. До
сих пор иногда вспоминаю:
“Noch ein mal, noch ein mal, noch ein mal, sing nur sing Nachtigal…”
        Как известно, Сталин отказался присоединиться к Женевской конвенции,
определявшей статус военнопленных, и к Международному обществу Красного
креста. О том, как это сказалось на судьбах пленных российских солдат в
Германии и немецких – в России, в настоящее время известно немного. Однако,
то, о чем здесь идет речь, происходило уже после войны, немецкие
военнопленные получили возможность переписываться с семьями, их
пребывание в плену стало намного легче, чем в военные годы. Тем не
менее, как я наблюдал, им было очень нелегко: непривычный климат,
тропическая малярия, свирепствовавшая в тех краях, недостаточное
питание.

* * *       

Тем временем, маму, наконец-то освободили из лагеря, но из-за
трехлетнего поражения в правах ей было предписано жить в селе
Кыштовка, в 200 км севернее Новосибирска.
Ни жилья, ни работы, ни
пенсии ей не полагалось. Снимая угол в деревенских избах за 50 руб в
месяц, она добывала себе средства на существование вышиванием… И я
ничем не мог ей помочь: мое жалование состояло из 10 руб в месяц.

           Спустя почти сорок лет, она снова оказалась в сибирской ссылке, но
в царской ссылке ссыльным выплачивались «кормовые», ссыльные
объединялись в коммуны и их общих средств хватало на пропитание и жизнь.
А советские ссыльные могли лишь рассчитывать на поддержку родственников,
а таковых у мамы, кроме меня не было….


Стройбат.
Это тоже я
lomonosov

В обширной мемуарной литературе мне не встречались воспоминания бывших солдат строительных войск первых

послевоенных лет. Поэтому мои представления о военно-строительных батальонах основываются на опыте двухлетнего пребывания в трех стройбатах, дислоцированных в Закавказье. Рядовой состав в этих трех батальонах был полностью из бывших военнопленных.

***

Итак, знакомая с 1942 года станция Баладжары, вблизи Баку (http://ldb1.narod.ru/simple35.html)

Эшелон загнали в тупик, где пришлось ожидать несколько дней. Наконец, раздалась команда « Выходи строиться!»

Построились вдоль состава. Командир зачитал приказ, из которого следовало, что мы зачислены в состав 91-го Отдельного Дорожно-строительного батальона. Следует забрать свои вещи и садиться грузовики, ожидающие нас на дороге, прилегающей к железнодорожным путям.

Разместились в грузовиках и несколько часов ехали по горным дорогам, миновали древнюю столицу Азербайджана Шемаху, разрушенную недавним землетрясением, пока не прибыли на место назначения: горное селение Ахсу, неподалеку от города Кюрдамир, в расположение 91-го Отдельного Дорожно-Строительного батальона.

Так началась моя служба в строительных войсках.

Здесь я наконец-то избавился от проклятой полунемецкой одежды и, после санобработки переоделся в изрядно заношенную и местами залатанную форму «ХБ БУ» (хлопчато-бумажную бывшую в употреблении), бушлат и растоптанные ботинки с обмотками.

После бани и обмундировки нас построили и стали распределять по взводам и ротам. Спросили: «Есть кто-нибудь умеющий чертить?»

Я поднял руку и был определен в качестве писаря в штаб батальона.

Батальон трудился на строительстве гудронированной   дороги Акстафа-Баку, прокладываемой в горах. Много было американской дорожно-строительной техники – автотранспорт, автогрейдеры, гудронаторы, бульдозеры, катки пр. Однако много было тяжелых ручных, в основном, земляных работ, для чего потребовались наши неразборчивые руки.

Но мне была предоставлена легкая работа. Я сидел в штабе, выполняя различные поручения его офицеров, участвовал в составлении отчетов, чертил схемы производства работ и был в роли «мальчика на побегушках», доставляя записки и указания командирам рот и взводов. Это было мне настолько не по душе, что я подумывал о переходе в рабочий взвод. Лопата меня не страшила: на фронте я перелопатил горы земли, копая окопы и стрелковые ячейки, блиндажи и землянки.

К весне на участке дороги работы были завершены, и батальон перебазировался в Баку на окраину «черного города» в здание бывшей школы. Не знаю, как теперь, но тогда европейски застроенные центр и жилые кварталы назывались Белым городом, а промышленные окраины, наверное, за грязь и повсеместно встречающиеся лужи с пятнами мазута – Черным городом.

Здесь мы находились несколько дней, занимаясь только лишь строевой подготовкой. Запомнилось только одно «приключение»: поблизости был кинотеатр, и я, не получив разрешения, отправился туда смотреть уже виденный ранее фильм «Цирк», уж очень хотелось посмотреть кино впервые после освобождения из плена. Опоздал к вечерней поверке и был наказан тремя сутками гаупт-вахты.

Чем-то заслужив неприязнь комбата, солдафона и бывшего боксера, я был отправлен им писарем в автороту 93-го Отдельного Дорожно-строительного батальона.

Как-то на утренней поверке спросили: «Есть ли электросварщики?» Я, полагаясь на полученные в техникуме при производственной практике начальные навыки электросварки, выкрикнул: «Есть!».

***

Сальяны

В тот же день меня и еще двух сварщиков украинцев Жука и Зарубицкого посадили в кузов студебеккера и отправили в дальний путь в город Сальяны в связи с переводом в 97 Отдельный Мостостроительный батальон. Здесь завершалось строительство автодорожного моста через реку Куру. Солдаты-строители жили в длинных землянках, а нам разрешили, как специалистам, поселиться в отдельной землянке на троих.

Жизнь в батальоне была нелегкой. Помимо ежедневного труда на стройке, полагались строевая подготовка, политзанятия, изучение уставов, изучение и чистка оружия, сборка и разборка винтовки (что я мог делать вслепую), периодически - наряды и караульная служба.

Мои профессиональные познания, полученные в техникуме на практических занятиях, были весьма условными. Я понятия не имел о видах сварочных швов горизонтальных, вертикальных и, тем более, потолочных. Не умел сваривать «внахлестку», подбирать электроды и тип флюса. Все это пришлось осваивать в процессе работы «методом проб и ошибок». С тех пор считаю такой метод обучения самым эффективным.

Сначала работал в мастерской, приваривая к отрезкам труб, предназначенным для стоек перил моста, закладные детали, затем - непосредственно на стройке моста.

Особенно   запомнились работы по сварке перил, когда, сидя верхом на доске, перекинутой через пролет между консолями балок на высоте 18 метров от поверхности воды, на которой, к тому же, стоят баржи с балластом. Сначала было страшновато, потом привык. Тяжело приходилось в ночные смены, когда в темноте глазами «натыкаешься» на вспышки сварочной дуги соседа ... К концу смены глаза будто засыпаны песком, болят и зудят.

Освоившись, начал переписку. Стал получать письма от мамы (ее адрес – станция Чаны Новосибирской области, далее № почтового ящика), от Калерии (подруги мамы по царской ссылке), от Марии Викторовны Нестеровой-Рогожкиной и     Ольги, - моей ровесницы и «молочной» сестры, которая к тому времени была уже на третьем курсе Химико-технологического института.

Нюра

В 1937 году после ареста мамы меня забрала к себе родная сестра отца Софья Яковлевна Файкина в Ростов-на-Дону.

Вместе с ней и ее мужем Леонтием Михайловичем жили их дочь Нюра с мужем и только что родившейся дочкой Галей.

Летом 1942 года Нюра с дочкой уехала к мужу, тогда служившему в Красной Армии где-то на Урале, а Софья Яковлевна и Леонтий Михайлович погибли во время оккупации Ростова.

Так что у меня и мамы, отбывавшей срок в одном из островков Гулага, кроме Нюры нет родственников и нет места жительства.

Мне сообщили, что Нюра – в Иркутске у дальней родственницы отца тети Раи, разошлась с мужем и учительствует. Написал тете Рае, просил передать Нюре мое письмо. Оказалось, что она уехала в Черемхово, где устроилась при школе вместе с дочерью Галиной. Тете Рае она, якобы, передала, что рада моему появлению.

Я написал ей по полученному адресу, но ответа не последовало.

После нескольких оставшихся без ответа писем, отправил письмо «с уведомлением о вручении». Вскоре получил прилагавшийся к письму листок, на котором стояла Нюрина собственноручная подпись.

Я понял, что дальнейшие попытки переписываться с нею бесполезны: она не хочет восстанавливать со мною связь. Я был удручен: оказалось теперь, что у меня-солдата и у мамы-заключенной никого нет, и после её освобождения и моей    демобилизации нам некуда будет хотя бы временно «приткнуться».

И вот, уже в 1954 году она разыскала меня через адресный стол и в письме просила встретить на вокзале Галину, уже закончившую школу и направлявшуюся в Москву для поступления в институт. Это неожиданное поручение создавало мне неразрешимую проблему: у меня не было собственного жилья, и я скитался от одного арендуемого угла к другому. Тем не менее, я встретил ее на Ярославском вокзале, узнал в толпе пассажиров и встречающих, хотя видел в последний раз, когда ей было лишь пять лет.

В это время, пользуясь летней теплой погодой, я жил на чердаке одноэтажного деревянного дома в городе Бабушкин (станция Лосиноостровская), не входившем тогда в состав Москвы, в котором маленькую комнату имела Мария Викторовна. Там же на чердаке я временно пристроил и Галину.

Нюра, помимо меня известила о приезде Галины Марию Карповну Калинину – соратницу мамы по царской ссылке под Канском Енисейской губернии, которая была уже на пенсии, и просила ее принять участие в устройстве дочери. Я привез Галину к ней.

Оказалось, что соседка Калининой готова сдать комнату.

Проблема разрешилась. Галя поступила в институт без экзаменов, так как была серебряной медалисткой (окончила школу с серебряной медалью).

С наступлением осени я перебрался в Москву, где снял комнату у Яузского спуска во дворе дома с огромной аркой (Грузинский переулок), такого в Москве больше нет. Как говорили жители дома: «В Москве есть царь-пушка и царь-арка». Дом стоял на крутом косогоре, спускающемся к берегу Яузы, так что входя в дом с подгорной стороны, я оказывался в комнате, выходящей окнами в приямок, расположенный двумя этажами ниже уровня поверхности земли.

Однажды, когда я возвратился с работы, хозяйка квартиры сказала, что днем приходила меня разыскивать женщина, назвавшаяся моей сестрой.

Оказалось – Нюра.

Оставив Черемхово, она приехала в Москву, с надеждой устроиться здесь вместе с дочерью.

Некоторое время она снимала комнату для себя и дочери, затем ей удалось получить направление на работу в качестве учительницы физики в школе в городе Бронницы, где ей предоставили комнату в старом двухэтажном доме дореволюционной постройки с печным отоплением без всяких «удобств».

Я часто посещал ее там, гостил у нее по несколько дней. Когда женился, мы с женой нередко у нее бывали. Летом там было очень неплохо: рядом Москва-река, неподалеку хороший грибной лес.

Она на свою небольшую учительскую зарплату содержала дочь-студентку, арендуя ей в Москве комнату, для чего себе отказывала во всем. Даже зимой не топила печь, спала одетой в промороженном помещении.

Все эти трудные для нее годы наши с ней отношения были вполне родственными. В дальнейшем, когда Галина окончила институт и поступила на работу, она купила себе в жилищно-строительном кооперативе в Раменском (микрорайон города Жуковского) комнату.

Когда у меня родился сын, она приехала в Москву ко мне и закупила для него все необходимое – кроватку, одеяло, белье и пр.

И вдруг, без всякой видимой причины, она решила порвать с моей семьей всякую связь. Только один раз уже незадолго перед смертью (она умерла в 1998 году в возрасте 85 лет) она позвонила мне, спрашивала, что мне известно об Умнове, ее бывшем муже. Я сказал, что ничего не знаю, хотя его телефон мне был известен.

С Галиной, у которой дочь и четверо внуков, до самой ее смерти в 2008 году, мы поддерживали хорошие отношения.

Вспоминая свою жизнь в Ростове в семье Файкиных, я почти уверен, что явные психические отклонения у Нюры проявились не без влияния ее матери Софьи Яковлевны. http://ldb1.narod.ru/simple28.html


По госпиталям. Продолжение. Июнь 1945
Это тоже я
lomonosov

Возвращаюсь к «преданьям старины глубокой».
            После перевязки в госпитале, открытом для гражданских жителей Берлина, и посещения рейхстага вновь явились мы на Александрплатц в отдел военной комендатуры.
        Эта «прогулка» от Александерплатц до рейхстага и обратно к центру Берлина была весьма впечатлительной.  Виттток, откуда мы только что прибыли, был почти не затронут войной: там не было следов бомбёжек и уличных боёв, было уже налажено снабжение населения по талонам и не было заметно, что жители испытывают голод.
         В Берлине же последствия венных событий ощущались так, как будто все это происходило лишь вчера. Улицы к тому времени были уже расчищены от завалов, но большая часть зданий вдоль Унтер-ден-Линден были или разрушены или сильно повреждены. Около моста через реку на небольшой расчищенной от обломков площадке стояли две армейские полевые кухни, к которым тянулась длинная очередь людей (в основном женщины и дети) с кастрюльками и мисками, два автоматчика наблюдали за порядком.

            Границ между секторами оккупации города тогда еще не было, однако у Бранденбургских ворот дежурили канадские солдаты. Нас беспрепятственно пропустили к зданию рейхстага в английскую зону.
       В отделе комендатуры после длительного ожидания в зале, переполненном берлинцами, ожидавшими приема, нас провели к дежурному – подполковнику, настолько задерганному своей деятельностью, что он долго не мог понять, откуда взялись эти едва ковыляющие люди с повязками, одетые в лохмотья формы непонятных войск, и что им от него нужно. Наконец, вникнув в наши сопроводительные документы, он, после недолгих телефонных переговоров, заявил, что нам следует явиться в отдел комендатуры, находящийся у станции метро Лихтенберг.
            Еле втиснувшись в переполненные вагоны метро, приехали в Лихтенберг. Эта часть города совсем не пострадала от войны. Многоэтажные серые дома с целыми стеклами окон, с вывесками. Почему-то запомнилось название «Spaarkasse» - не сберкасса ли это?
              Быстро нашли комендатуру. После недолгого, на этот раз, ожидания получили направление в «фильтрационный лагерь», который находился ....ну не чудно ли?! - в таком знакомом мне городе Торунь, в Польше. Получили проездные документы и направление в продовольственный пункт, где нам должны выдать продукты на дорогу. Тем временем наступил уже вечер, и нам предложили расположиться на ночлег в находящемся рядом с комендатурой здании какого-то склада, где прямо на бетонном полу уже размещались на ночевку солдаты.
          Утром в продовольственном пункте получили продукты на всю нашу бригаду. Чтобы разделить их между собой, расположились в скверике. Нас окружила группа немцев с интересом наблюдавших, как делили на порции хлеб, колбасу, сало и сахар. Я понял, что все они были голодны. Вот как быстро переменились наши роли!

             Прямого пути в Торунь не было, требовалась пересадка в Познани.
         От вокзала Лихтенберг уже была восстановлена прямая магистраль Берлин-Брест, проходящая через Познань. Переполненным поездом (немцы ехали даже на крыше вагонов), добрались до Познани. Поезд на Торунь отправлялся на следующее утро. Пришлось ночевать на вокзале, заполненном до отказа. Спали на полу вповалку среди немцев, беженцев из Восточной Пруссии.
         На следующий день прибыли в Торунь. Знакомый вокзал на левом берегу Вислы, старинный мост, соединяющий облицованные камнем берега с табличками, извещавшими о прошлых наводнениях, разрушен, каменные сводчатые опоры взорваны, фермы лежат в воде. Рядом возведен временный деревянный мост.

               У военного коменданта на вокзале, предъявив документы, узнали, куда нам направляться. Оказалось, по давно знакомому мне маршруту: Фильтрационный лагерь находился в бывших немецких казармах у форта XIV.
         В «сортировочном» бараке, расположенном рядом с проходной, подверглись медицинскому осмотру. Повязка на ноге, наложенная в Берлине, намокла, раны загноились, и меня решили отправить на госпитализацию. И вот еще одно фатальное совпадение: госпиталь для бывших военнопленных находился на месте бывшего лагеря, только не на левом берегу Вислы, где я пребывал в плену, и откуда начался знаменитый «марш смерти», а на правом.
         Повезли меня в компании с тремя госпитализированными через знакомый город на Виллисе. Город словно стал больше: то же огромное средневековое здание ратуши и площадь перед ней, но и площадь и улицы наполнены людьми. Везде висят красно-белые польские флаги, расхаживают франтоватые польские офицеры в праздничных обшитых серебром конфедератках, царит приподнято-праздничное настроение.

              Много лет спустя в фильме «Пепел и алмаз» я почувствовал очень верно переданное это всеобщее настроение ликования по поводу вновь обретенной свободы.    На территории бывшего немецкого шталага размещались несколько госпиталей в бараках, в которых ранее жили англичане, французы и другие пленные из числа союзников.            Медицинский и обслуживающий персонал госпиталя состоял из советских военнослужащих - врачей и медицинских сестер, относившихся к нам очень сочувственно и внимательно.
             Меня перевязали, подвергли тщательному осмотру, анализам, и не нашли признаков легочного заболевания, указанного в моей медицинской карте, сопутствовавшей мне еще из лагеря Sandbostel.
              Разместили меня в бараке в палате, где кроме меня находились человек шесть итальянцев. Один из них, высокий молодой брюнет со звучным именем Ноколо Карузо, приветствовал меня по-итальянски «Bon Giorno!» и по-русски «Добри ден!».
          Итальянцы, люди очень подвижные и эмоциональные, окружили меня и пытались расспрашивать о чем-то, бурно жестикулируя. Все тут же представились, назвав себя. Кое-кого я запомнил: кроме уже названного Карузо из Неаполя, Кавани, инвалида без правой ноги, Фруменцио Травалли, с которым я очень близко сошелся, Д’Аллолио Бруно, Авеллино и маленький, весь израненный, с трудом передвигавшийся на костылях, Грильо Джиованни из Апулии.
  
         Допытывались, как меня зовут. Имя Дмитрий для них трудно произносимо, стали искать итальянский синоним и решили звать меня Доминико. Это имя ко мне прочно прикрепилось
               Режим в лагере-госпитале очень свободный: раз в день - перевязка и процедуры, вечером - обход дежурного врача. Остальное время девай куда хочешь. За воротами лагеря небольшой хвойный лесок на песчаной почве, усыпанной хвоей. Впрочем, выход за ворота, хоть и не очень строго, но не рекомендован.
          Стал знакомиться с «населением» госпиталя. В нем больше половины составляли освобожденные из плена итальянцы, почему-то их не спешили вывозить домой. Были французы, бельгийцы, югославы, даже несколько немцев, бывших узников концлагерей. Их приходилось все время брать под защиту от чрезвычайно агрессивно настроенных против них итальянцев. Остальные - бывшие русские военнопленные и гражданские («цивильные»), вывезенные немцами на работы в Германию.
              Вечером посетил клуб, в котором активно действовали кружки: драматический и хоровой. Драматическим кружком руководил невысокого роста типичный интеллигент в круглых очках с правой рукой, неподвижно прижатой к поясу: она была прострелена и не разгибалась. Он представился: Тано Бялодворец, бывший режиссер Харьковского Драматического театра. Хоровым кружком - высокий представительный хохол с висячими запорожскими усами в гражданской одежде и в пальто, перечеркнутом на спине красным косым крестом. В прошлом он - инженер металлург, работал в Краматорске, откуда его и вывезли немцы.
          Я принял активное участие в работе обоих кружков и близко сошелся с их руководителями. Тано (это непонятное имя все заменяли именем Антон) был очень образованный человек, владел в совершенстве польским и французским языками, свободно говорил по-немецки и по-английски. Благодаря этому, он мог общаться без переводчика со всеми европейцами, кроме венгров.
          Он посоветовал мне, как быстро научиться общаться с итальянцами: надо выучить всего лишь 100 слов, обозначающих самые часто встречающиеся предметы и понятия. Все остальное знание придет в процессе общения.
             Подсел к Карузо во время завтрака. Он тут же начал меня просвещать:
             - Questo mio coltello, questo mio piatto, questo mio burro, questo mio pane bianco. Come si chiama? Non capisco .quanti anni hai? (Это мой нож, это моя тарелка, это моё масло, это мой белый хлеб, как тебя зовут? Не понимаю. Сколько тебе лет?)
              Буквально через несколько дней я уже, помогая себе жестами, вполне сносно объяснялся с итальянцами. А к осени я уже понимал, что написано в итальянских газетах.
                Имея вдоволь досуга, я невольно возвращался мыслями к только что пережитому. Многому пытался найти объяснение, многое до моего сознания тогда еще не доходило и стало доступным к пониманию лишь через много лет.              Пытался вызвать на откровение своих новых друзей. Тано ловко уходил от разговоров на историко-политические темы, зато Петров с явным интересом вступал со мной в дискуссию. Постепенно у меня выработалось определенное представление о прошедшей бойне, далеко не во всем совпадающее с общепринятым.
         Главное, что настраивало меня на критический лад, было невольно возникающее сопоставление отношения к воюющему солдату у союзников и в нашей стране. Я видел, как воюют союзники, как обустроен их быт, не говоря уже об отношении к попавшим в плен.
              Мы не могли скрыть удивления и иронии, глядя на экипировку солдат союзников, на огромные рюкзаки, которые они таскали с собой. Очевидно, выходя к переднему краю, они где-то должны были оставлять их, так как невозможно представить себе в бою отягощенного таким грузом солдата.             Значит, за боевыми порядками должны следовать обозы с вещами, что также не способствует маневренности боевого подразделения. Впрочем, немцы также таскали тяжелые рюкзаки, обшитые сверху телячьей шкурой.
            Да и сейчас, глядя на высадку из транспортного самолета группы американских или английских солдат в очередной телевизионной передаче о событиях на Ближнем Востоке и Афганистане, можно наблюдать такую же картину.    
               Мои военные переживания и наблюдения, постепенно обрастали соображениями и выводами, которые иногда резко менялись. Окончательное представление о войне и предшествовавших ей событиях сформировалось значительно позднее.
               Мое пребывание в госпитале после пережитого напоминало курорт. Незаметно проходило лето, я довольно бойк  о ходил, слегка опираясь на палку. Кроме ежедневных перевязок и процедур (ванн в растворе марганцовки) других забот не было.
             Участвовал в самодеятельности, читая по режиссуре Тано пушкинского Гусара и лермонтовское Бородино, Маяковского Паспорт. Пел в хоре казацкие песни под руководством Петрова и много общался с итальянцами.                 Наступил август. Сообщение о начале военных действий против Японии. К моему величайшему удивлению на митинге, посвященном этому событию, выступил Тано с заявлением о вступлении в добровольцы для участия в этой войне. Что руководило им, с искалеченной рукой, заведомо непригодным к военной службе, понять не мог.
               В сентябре госпиталь реорганизовали, и меня с большинством пациентов перевели в другой госпиталь, расположенный в окрестностях Торуни в лесу в бывшем имении какого-то высокопоставленного польского вельможи. Трех- или четырехэтажное здание с сохранившейся утварью и мебелью с прекрасной отделкой помещений - комнат разного размера, располагавшихся на галереях, нависающих над общим залом.
                К тому же, здесь была отличная кухня, какой-то очень квалифицированный повар готовил прямо-таки ресторанное меню.
              Тано и Петров - мои постоянные собеседники остались в прежнем лагере. Как я узнал позднее, Тано предложили остаться в войсковой части, а Петрова отправили в фильтрационный лагерь, откуда он пошел по дорогам Гулага, где и пропал.
              Здесь я уже самостоятельно начал организовывать самодеятельность. Ставили маленькие сценки - скетчи, нашелся пианист-аккомпаниатор - стали исполнять песни сольные и хоровые, в концертах участвовали и итальянцы и французы. У меня это стало столь удачно получаться, что замполит госпиталя предложил мне остаться на военной службе после выписки. Я отказался, о чем потом очень жалел: это могло избавить меня от фильтрационного лагеря и впоследствии обеспечить нормальную демобилизацию (с получением денежного пособия с учетом всего срока пребывания в армии).

     


По госпиталям. Виттшток. Продолжение.
Это тоже я
lomonosov
          В один из теплых дней начала лета сидел я после обеда на уже привычном месте при входе на городское кладбище в тени ветвистого дерева рядом с клумбой недавно распустившихся роз, источающих прелестный аромат. Вижу, по аллее приближаются две немецкие девушки.
          Подумал: удивительно, как в Германии, проигравшей войну, девушки могут столь изысканно одеваться: платья, подогнанные «по фигуре» с надставными плечиками по моде того времени, притягивающие взгляды мужчин, прически, выполненные явно руками парикмахера. Вряд ли можно встретить столь нарядно одетых женщин в российских провинциальных городках….
          Когда они приблизились, обнаружил, что одна из них мне знакома: это та девица, которая вынесла мне стул у «музыкального» окна!
          Поздоровался, предложил присесть.
          Они, возможно, не посмели отказаться, хотя я не заметил признаков недовольства на их лицах.
          Разговорились, если можно назвать так нашу беседу при моем знании немецкого языка.
          Мою знакомую фрейлайн, сразу показавшуюся мне очаровательной, звали Уна, ее подружку, явно постарше, - не запомнил.
          Уна, оказалось, еще учится в школе в Берлине, ей 16 лет. Она с мамой приехала сюда к родственникам еще в январе, когда усилились массированные налеты авиации на город. Дом, в котором они жили в Берлине, разрушен, и они пока не знают, что будут делать дальше. Мама ее работает в каком-то советском учреждении уборщицей, так что они имеют средства к существованию. Отец – где-то в плену в России, от него нет вестей…
          В свою очередь, я рассказал, что до ухода в армию был студентом, намерен продолжить учебу, когда вернусь домой, хотя не представляю себе, ка это получится: родных у меня не осталось, и где буду жить, не знаю.
          К 20 годам (столько мне исполнилось к тому времени) я не набрался опыта общения с противоположным полом. К началу войны мне было 16 лет, и мои мимолетные встречи с подружками ограничивались совместными катаниями на лодках по Дону с купанием, прогулками в городском саду, иногда с робкими объятиями с неумелыми поцелуями.
          Мой друг тех лет Олег Шиманович в своей импозантной форме учащегося артиллерийской спецшколы, пользовавшийся неизменным успехом в «амурных» делах, преуспел в овладении сексуальным (тогда этот термин не употреблялся) опытом. Он, рассказывая о своих «достижениях», тщетно пытался приобщить и меня к своим похождениям, но я так и не смог преодолеть свою застенчивость и начать решительные действия.
          Затем началась война, и мне стало не до встреч и свиданий.
          Итак, к двадцати годам я был столь же «невинным», как малолетний школьник. Природа, однако, берет свое, и мой организм, окрепший после пережитого, стал активно реагировать на внешние раздражители. Даже вынужденное общение с медсестричками в госпитале вызывало бурный отклик в моих ощущениях, но эти медсестрички (а среди них были и весьма привлекательные) не интересовались такими, как я, репатриантами, одетыми в чужестранные обноски. К тому же, они все были несколько постарше меня и уже «разобраны» блестящими офицерами гарнизона.
          Встреча с Уной и дальнейшее знакомство с ней пробудило во мне неожиданное и незнакомое ощущение желания и увлеченности.
          Я понимал полную бесперспективность продолжения наших отношений: она, практически, еще ребенок, контакт, даже столь платонический, между немецкой девушкой и русским военнопленным считался недопустимым.
          И все же…
          Я каждый день с нетерпением ожидал встречи.
          И она приходила…
          Мы больше молчали: говорить было трудно, слишком мал был мой словарный запас. Но я с большим трудом сдерживал свое желание обнять ее и расцеловать.
          Прошло уже почти 70 лет, я уже не могу вспомнить ее черты лица, но ощущения прелести, свежести и чистоты, расположения ко мне сохраняются в памяти.
          Это кажется странным, но я не помню нашей последней встречи. Да и была ли она? Скорее всего, получилось так, что мне стало известно о выписке из госпиталя в день отъезда. Оставалось лишь собрать свои немудреные вещички, получить документы и отправиться в путь-дорогу.
          Тем временем, раны на моих ногах почти закрылись, если не считать свищей, не заживающих и сочащихся гноем с кровью. Врачи решили меня выписать, считая, что в России мне смогут оказать более квалифицированную помощь в залечивании этой, принявшей хронический характер, болезни, именуемой «остеомиэлит».
          Настал день выписки из госпиталя.
          Я получил выписку из медицинской истории болезни, продовольственный аттестат и направление в комендатуру советских войск в Берлине, куда следовало добираться «своим ходом». Железной дороги в Виттштоке нет, кажется ее нет и теперь, и до станции нас, нескольких выписанных из госпиталя, отправили на конной повозке. У всех были недолеченные раны, я и еще один из моих спутников - на костылях.
На станции, куда нас привезли, поезда ходили не по расписанию. Перрон был заполнен толпой немцев, куда-то переезжавших и готовых штурмовать состав, когда его подадут. Участвовать в штурме с нашими повязками, палками и костылями не представлялось возможным, и мы обратились за содействием к дежурному по станции - важному немцу в красной фуражке. Он пригласил полицейского, одетого в прежнюю форму, которую носил и при фашистах, только на груди были спороты с мундира орлы, держащие в руках кольцо со свастикой. Когда подали поезд, полисмен с немалым трудом освободил для нас одно купе, многократно повторяя слова «Russische Vermacht!».
          Конец мая или начало июня 1945 года. Мы едем в Берлин. Не помню, сколько мы ехали, но вот поезд, переполненный до отказа, люди ехали даже на крышах вагонов, подошел к Берлину на вокзал Шпандау.
          Здание вокзала - в развалинах. Весь район полностью разрушен, улицы завалены щебнем, в середине улицы расчищен проезд. Не у кого спросить, куда нам следует двигаться, Встречные горожане в ответ на вопросы с недоумением пожимают плечами.
          Появился английский военный патруль: два солдата в касках с автоматами. Выяснилось, что мы - в английской зоне оккупации города. Подозвали немецкого полицейского в такой же, как и встреченного ранее прежней униформе со споротыми фашистскими орлами.
          Он объяснил мне, выступавшему в качестве переводчика, что русская военная комендатура находится в центре города на площади Александрплатц. Туда надо добираться на метро (U-Bahn), станция единственной восстановленной линии находится отсюда в нескольких кварталах, туда можно добраться только пешком.
          Пошли по указанному направлению, ковыляя с трудом, спотыкаясь об обломки стен и кучи щебня, часто прибегая к расспросам часто весьма недоброжелательно поглядываюших на нас прохожих.
          Вот и U-Bahn. С трудом втиснулись в переполненный вагон и поехали. По пути часто мелькали провалы от взорвавшихся бомб, в которые проникал сверх у дневной свет. Приехали на Александрплац, вышли на площадь.
          Кругом много разрушений, но поменьше, чем в Шпандау. Здание ратуши с башенкой на крыше с характерным красным фасадом уцелело. На площади перед ней - импровизированный рынок. На нем, к нашему удивлению, полно военных – англичан и американцев, меняющих продукты (тушенку и колбасу) на ценные вещи – хрусталь, фарфор, украшения. Видел даже военных в больших чинах, судя по количеству звезд на пилотках.
          Встретился патруль из наших солдат в сопровождении офицера. Показали документы. Оказалось, что центральная военная комендатура не здесь, а в части города под названием Лихтенберг. Здесь поблизости есть отдел комендатуры, неподалеку от площади. Офицер откомандировал солдата проводить нас туда.
          Пришли, вновь предъявили документы.
          За время пути наши повязки промокли, требовалась перевязка. Попросили направить нас в госпиталь, чтобы это сделать.
          Направили нас в госпиталь, обслуживавший гражданское население Берлина, пострадавшее от обстрелов и бомбежки, в нем работали немецкие врачи.
          Встретила нас дама гренадерского роста, вероятно, главный врач или дежурный.
          - Откуда вы? - спросила она меня.
          - Из Ростова!.
          - А, донкозак!
          Пришлось объяснить, что не все жители, Ростова донские казаки.
          Здесь нас немедленно приняли и сделали перевязки.
          На соседнем столе в перевязочной, где мне обрабатывали ногу, лежал пожилой немец, самостоятельно пришедший на перевязку. У него была оторвана нога ниже колена, культя, опухшая и окровавленная, во многих местах была прострелена осколками.
          Глядя на него, мне показалась ничтожной моя почти зажившая рана, не стоившая того времени, которое немецкие врачи были вынуждены на меня потратить.
          После перевязки нужно было снова спускаться в метро, чтобы ехать в Лихтенберг. Но неподалеку был виден полуразбитый Рейхстаг. Как же не побывать там?
Пришли. Еще невыветрившийся запах гари, стены исцарапаны росписями, теперь часто демонстрируемыми в кинофильмах. Резиновой нашлепкой на конце костыля, оставлявшей черные следы на бетоне, я нацарапал на одном из простенков дату и свое имя.

Зандбостель. Продолжение.
Это тоже я
lomonosov
          Меня разбудили: настало время обеда. Принесли баланду; она была вряд ли лучше, чем в прежних лагерях: такая же жидкая бурда с прозрачными ломтиками брюквы и разваренной, хотя и очищенной от кожуры, картошки. Я выпил ее через край котелка, не прибегая к ложке, которую еще следовало отыскать среди обносков в моем тощем вещмешке.
          До момента пробуждения все, происходившее вокруг меня - обездвиженного и погруженного в полусонное состояние, воспринималось, как бы сквозь туман или полудрему. Смирившись с ощущениями, близкими к переходу «в мир иной», я не испытывал никакого интереса к окружающей обстановке. Теперь же, почувствовав надежду на возвращение к жизни, я стал всматриваться в окружающий меня мир.
          Большая комната с побеленными стенами, заставленная двухэтажными кроватями, занятыми моими соратниками. Большинство из них – раненые и больные, но ходячие, о чем-то переговариваются между собой.
         Один из ходячих больных выполнял обязанности санитара, вынося банки, заменяющие судна, и по утрам помогавший совершать обряд умывания смоченным водой куском бумажного бинта. Этот труд возмещался дополнительной порцией баланды из общего бака, предназначавшегося для всего населения нашей комнаты.
         Звуки разговоров моих соратников я слышу, но смысл пока до меня не доходит, может быть, мне просто лень вслушиваться или же для этого требуется усилие, на которое не хватает энергии…. Периодически проваливаюсь в сон и снова просыпаюсь, ощущая невероятную слабость и усилившийся голод.
         Вероятно, прошло несколько дней, пока я окончательно пришел в себя, стал вслушиваться и происходящее вокруг и осматриваться. Из другого конца комнаты услышал голос вызывающего меня Миши – моего друга и спутника по пребыванию у бауера и по маршу смерти. Как я писал уже, он, еврей, назвавшийся мусульманином Ходжаевым, настоящую его фамилию я, к сожалению, забыл, также с отмороженными ногами попал в лазарет вместе со мной.
         Верхний этаж моей койки занимал рязанец Вася, а на соседней, справа от меня – лежал, оказавшись в лазарете из-за перелома ноги, случившегося во время работы в рабочей команде, и полного истощения, Анатолий Иванов, до войны - музыкант-виолончелист оркестра московского Большого театра. Слева – стена с окном, из которого видна ограда из колючей проволоки и вышка, на которой маячит силуэт постового в каске у крупнокалиберного пулемета. Далее, через все еще заснеженное поле, видны одноэтажные строения деревни.
         Во время марша по дорогам Польши и северной части Германии война ощущалась нами видом массы беженцев по дорогам, проплывающими на большой высоте эскадрильями самолетов союзников, доносящимися издалека звуками бомбардировки германских городов. Положение на фронтах оставалось неизвестным, спрашивать об этом у разъяренных конвоиров было бессмысленно. Теперь же этот вопрос стал для меня очеь важным: приближавшийся конец войны казался очевидным, но где же проходят линии фронтов?
          Из разговоров моих соседей по палате узнал, что союзные войска, преодолев Линию Зигфрида, углубились далеко на территорию Германии и с боями приближаются к ее центральной части, вышли к берегам Рейна. На Востоке советские войска уже заняли Польшу и ведут бои на территории Венгрии и Германии, приближаясь к Одеру. Но немцы сражаются ожесточенно, и в своих пропагандистских листовках уповают на приближающееся применение ими новых, ранее неизвестных, видах вооружений.
          Вскоре ко мне пришел назвавшийся земляком по Ростову, судя по форме, французский военнопленный. Сопровождавший его доктор Дьяков сказал, что у меня крайняя форма дистрофии, когда желудок не вырабатывает сок, необходимый для переваривания пищи. В то же время, мне крайне необходимы жиры, которых не хватает в лагерном рационе. Француз, пришедший вместе с ним, принес банку жира (смальца – топленого свиного сала), который мне нужно употребить за два дня. Если желудок справится, и я не умру от голодного поноса, то выздоровление мне обеспечено. Он считает, что шансов выздороветь у меня все же больше.
          Оставив француза около меня, он ушел. Француз оказался французским армянином (второй раз мне встретился армянин из Франции), его, которому я обязан жизнью, я запомнил, как зовут: Месроп Аветисян. Он оказался моим земляком по Ростову: в двадцатых годах его семья эмигрировала из Ростовского пригорода - Нахичевани во Францию.
          Невольно вспомнились особенности военного быта - культ землячества. Первый же вопрос, который задавали друг другу при встрече солдаты - "откуда ты?".
          Помню характерную картину.
          К пересыльному пункту (лагерю) приближается колонна солдат (пленных). Из колонны и из-за ограды лагеря звучат возгласы: "Рязанские (курские, ростовские и т.п.) есть?" И после того, как вновь прибывшие смешиваются со "старожилами", идет активный поиск земляков. Земляки в этих условиях - почти родственники, они считают себя обязанными помогать друг другу в меру своих возможностей.
           Таким "богатым" земляком я обзавелся в лагере "Зандбостель", ему с докторами Дьяковым и итальянцем Градоли, я обязан жизнью.
          Открыл банку я на следующий день. Утром принесли хлеб, я намазал на него толстым слоем сало, днем – несколько ложек разболтал в баланде.
          В отличие от других лагерей, здесь выдавали утром кроме обычной порции хлеба, кусочек маргарина, ложку сахарного песку и кубик консервированного мяса, размером грани около 1 см. За два дня банку я прикончил, вероятно, не без помощи лежавшего надо мной коллеги Васи-рязанца. Ирония судьбы: он скончался от голодного поноса уже после освобождения в апреле 1945 года.
          Месроп приходил еще несколько раз, пока его переходам в русскую зону не воспрепятствовали охранники, приносил мне куски хлеба.
          Откуда-то появился человек, попросивший у меня разрешения сделать мой портрет. Назвавшись художником, он сказал, что накопил уже много рисунков, которые, в дальнейшем, расскажут потомкам о пережитом нами во время войны. Вероятно, мой скелетообразный вид типичного дистрофика показался ему достойным для увековечивания.
           Чтобы придать мне удобное для позирования положение, он подтащил меня к спинке кровати, оставив в полусидячем положении. Было очень неудобно и больно опираться на несуществующие ягодицы, но, ради искусства, я терпел. Поработав некоторое время, так и не показав мне свое «творение», он удалился, оставив меня в том же положении. С невероятным трудом я сполз, вновь кое-как улегшись на подостланную шинель.
          Разглядел медицинскую карту, оставленную доктором Дьяковым на тумбочке. Не разобрав написанные по-латыни и по-немецки медицинские заключения, обратил внимание на показатели измерений, вес - 26 кг!. На схеме легких заштрихована их правая часть.
          Возвращение к жизни сопровождалось усилением чувства голода. Не в силах сдержаться, я как-то слопал не только собственную утреннюю порцию маргарина и сахара, но и порцию, предназначенную лежащему надо мной Васе. Его справедливое возмущение я погасил, пообещав отдать завтрашнюю пайку хлеба, что и пришлось выполнить….
          Отвлечься от подстегиваемых голоданием кулинарных воспоминаний мне помогали беседы с Анатолием Ивановым.
           Тем для бесед хватало: вспоминали Москву, Третьяковку, Парк Культуры с его аттракционами, который славился в Москве не меньше, чем теперешний Дисней Лэнд в США. Вспоминали о музыкальных спектаклях Большого театра, которые я слышал по радио. Побывать мне пришлось только двух спектаклях: опере «Дубровский» и балете «Красный мак». Я пытался насвистывать знакомые арии, изрядно фальшивил, а он поправлял меня. Он подробно рассказывал о содержании спектаклей, о мизансценах и декорациях, о нарядах актеров, об исполнителях. Это было интересно и помогало преодолевать тягучее время.
          Принесли пробирки для взятия мокроты - проверка наличия в ней палочек Коха. Говорили, что у кого найдут, тому будет положено дополнительное питание. Анатолий попросил меня сплюнуть в его пробирку, не сомневаясь, что у меня найдут бациллы туберкулеза. Я это сделал, и действительно, через несколько дней мне и ему объявили о том, что нам положен дополнительный паек: три отварных картофелины в мундире и стакан снятого (обезжиренного) молока. Это было очень существенное дополнение к лагерному рациону.
          Не могу на прерваться, забежав вперед.
          В 1947 году, оказавшись в отпуске в Москве, я отправился разыскивать его по запомнившемуся мне адресу: ул. Маркса-Энгельса, 6 (или 5). Легко нашел эту улицу за домом Пашкова, параллельную Волхонке, сейчас ей возвратили дореволюционное название – Большой Знаменский переулок.
          Напротив старинного здания дворца Лопухиных располагался квартал, застроенный деревянными одно- и двухэтажными домами с палисадниками, ныне снесенными..
          Вошел во двор, стал спрашивать про Анатолия Иванова. Кто-то из жителей, взглянув на меня удивленно, показал квартиру. Позвонил, меня впустили, узнав, кто я и зачем пришел. Жена Анатолия сказала мне, что несколько месяцев назад он умер от туберкулеза... Мне оставалось только посочувствовать горю родных и рассказать им о днях, проведенных вместе с ним в лазарете немецкого лагеря для военнопленных. Вот, как удивительно и трагично складывается судьба!
           Один за другим побежали дни, столь похожие друг на друга так, что ими трудно отмечать движение времени. Большие неприятности стали доставлять расплодившиеся клопы. От них просто не было спасения. Ножки кроватей установили в банки, залитые водой. Но проклятые насекомые пикировали с потолка.
           Только некоторые события выделяются в этом потоке однообразно текущих дней. Главное - это гангрена у Миши. Ему сначала удалили стопу правой ноги, но гангрена стала распространяться дальше, ампутировали ногу выше колена. Но и это не помогло. Всего за несколько дней до освобождения, его унесли в палату для умирающих.
В наших бараках лазарета немцы и русские полицаи не появлялись. Иногда заходил одетый в форму немецкого унтер-офицера капеллан, русский священник протестантской церкви. Давал читать тоненькие брошюрки религиозного содержания, написанные слишком примитивно, в расчете на малограмотных читателей.
          Как-то раз раздали по банке (одну на двоих) сгущенного молока, - подарок от народа Швейцарии русским военнопленным, так было сказано в листовке, обертывавшей каждую банку.
          Несмотря на скудость пайка, усиленного, однако, дополнительным питанием и помощью земляка Месропа Аветисяна, я стал быстро поправляться. Доктор Градоли, проходя как-то мимо меня, сказал: «О! Ви - толстой!» (с ударением на последнем слоге). Действительно, кости стали понемногу обрастать мясом, я стал иногда передвигаться по палате, держась за стены и, опираясь на костыли (уже не помню, откуда они у меня появились).
          Однажды, кажется, около середины марта вечером неподалеку раздалась пулеметная и автоматная стрельба. Оказалось, в части лагеря, отведенной для русских военнопленных, была попытка мятежа.
           Через много лет, в 2003 году я узнал, что восставшие были узниками концлагеря Neuengamme, перевезенными в Зандбостель. С четырьмя из них мне удалось познакомиться лично: они, как и я, приехали на день годовщины освобождения 29 апреля.
          Зная о постепенном приближении фронта с Запада, (союзники не очень спешили), они решили вырваться на свободу. Попытка оказалась неудачной, всех поймали, многих расстреляли.


Доктор Лоренцо Градоли.
Ниже – бывшие узники концлагеря, участники восстания в марте 1945.


Торунь 1945, Stalag XX-C, «Марш смерти».
Это тоже я
lomonosov
     Приступаю к рассказу о самом тяжелом периоде моей жизни в плену, периоде, лишь по непонятной случайности едва не ставшем ее трагическим концом. Очень нелегко дался мне этот текст: копаясь в далеких уголках моей памяти, я как бы заново переживал давно прошедшее.
     В начале января 1945 года основным местом приложения труда советских военнопленных стало рытье траншей линии немецкой обороны на окраинах Торуня. Каждое утро после обычного утомительного обряда построения и проверки, толпу узников пешком гнали к месту работ, находящемуся примерно в 5-6 километрах от лагеря на опушке молодого соснового леса перед полем, на котором лежали аппетитные на вид, но совершенно несъедобные плоды кормовой свеклы.
     Под окрики конвоиров рыли длинную, извивающуюся зигзагами траншею хода сообщения в уже слегка подмерзшем песчаном грунте. Вдоль траншеи расхаживали конвоиры, периодически подсаживающиеся погреться и отдохнуть у костров.
Иногда раздавался треск мотора легкого самолета – немецкого кукурузника, окрещенного именем «Костыль». Тогда конвоиры вскакивали, начинали суетиться вдоль траншеи, оглашая воздух окриками: «Лос-лось, менш, рапоти, шнелль, шнелль, пфауле-банда!» Очевидно, с самолета наблюдал за ходом работ какой-то выскопоставленный немецкий чин.
Работали голодными (утром получив по пайке хлеба и кружке кофеподобной жидкости) до рано наступавших сумерек. Уже в темноте попадали в лагерь, нас прогоняли мимо кухни, в окошко которой мы протягивали свои котелки, получая по пол-литра жидкой брюквенной баланды. Ее выпивали на ходу по дороге к баракам.
      В июне 2013 мне, благодаря содействию польского друга Войтека Бещинского, удалось побывать на месте лагеря.

От него остались только бетонные плиты дорог и одна из стоек ограждения. На фото Мариан Рохнинский майор Войска Польского – эниузиаст, руководитель исторического музея в Форте XIII, знаток военной истории города, встречу с которым организовал Войтек, помогает мне мысленно реконструировать расположение зон и служб лагеря. Мы стоим на территории британской зоны.
     Отсюда начался «Марш смерти», про который есть много упоминаний в интернете, благодаря многочисленным воспоминаниям британских военнопленных.
     Есть также упоминание о нем и в Википедии:
«Early January 1945 the Russian troops advanced from the East, the prisoners of Stalag 20A were marched out into Germany, through a Polish winter, sleeping in the open and eating pig swill to survive. Many men died during this march. The survivors were finally liberated by the Americans, far in Germany. Fort XIV, the camp hospital, was liberated by the Russians on January 21, 1945.» (http://www.gps-practice-and-fun.com/stalag-20a.html)
     Англичанин Make Believe' рассказывает о своем родственнике участнике марша смерти:
«Многие из военнопленных остались, притворившись больными. Многие попытались убежать, но Крис этого не сделал. Поскольку Российские войска продвинулась так близко, военнопленные были вынуждены пройти от Лагеря 20-А, 800 миль, во время польской зимы, ночуя на открытом воздухе и питаясь как свиньи.. Более чем 700 мужчин отправились в путь, приблизительно 400 из них погибли на маршруте в Германию. Крис и его друзья были освобождены американцами - ИХ ВОЙНА БЫЛА ЗАКОНЧЕНА».
      19 января 1945 г. утром после выдачи хлеба нас всех неожиданно выгнали из бараков на лагерный плац. Офицер из комендатуры через переводчика объявил, что предстоит длительный пеший переход. Всем, кто не в состоянии идти, выйти из строя и построиться у барака «ревира» (лагерного медпункта).
        Я сразу же подумал, что присоединиться к «отказникам» - подвернуться возможному уничтожению, ибо вряд ли немцы выдадут их живыми наступающим советским войскам. Отправиться в путь – рискованно, но больше шансов уцелеть. Обменялся этими соображениями с другом Мишей, называвшим себя Ходжаевым, и мы пришли к общему мнению – остаться в строю.
Вышли из строя человек 300-350 хромавшие и обессилевшие. Что с ними произошло тогда мы не знали. Историк майор Рохнинский уверенно утверждал, что они были расстреляны.
       Оставшимся в строю было приказано забрать все свои вещи и через 15 минут построиться снова. После построения всех прогнали мимо кухни, плеснули по черпаку жидкой баланды, которая тут же была выпита на ходу, и погнали к бараку вещевого склада, у которого была навалена куча старой одежды и немецкой формы и горка сношенных башмаков. Здесь в толкотне и спешке мне удалось «ухватить» почти целый французский плед. Все остальное было в еще более изношенном виде, чем мое обмундирование.
И немедленно выгнали строиться в походную колонну за воротами лагеря.
      Суетящиеся конвоиры, действуя в основном прикладами винтовок, стали, выдергивая из толпы по одному, формировать группы – «хундершафты» (сотни), как они их называли: 10 рядов по 10 человек в шеренге. Каждый такой «хундершафт» окружали конвоем: один (старший) впереди, по два с боков и один (замыкающий) с автоматом позади. Я оказался примерно в середине колонны, состоявшей не менее чем из 20 «хундершафтов», т.е., около 2000 пленных.
      Эта суета продолжалась около двух часов. Как только построение колонны завершилось, она тронулась в путь.
      Конвоиры, и ранее недоброжелательные, были явно обозлены своей участью. Шагая по неудобным обочинам дороги выполняя свои функции охраны, они были навьючены оружием и боеприпасами и тащили еще свои огромные форменные рюкзаки, обшитые телячьими шкурами. Через несколько километров пути они стали делать попытки заставить пленных тащить эти чемоданоподобные рюкзаки, но из этого ничего не получилось: изможденные пленники шатались под тяжестью этого груза и падали. Тогда они в попутной деревне реквизировали двуконную повозку, в которую сложили свои вещи и в которую по очереди подсаживались передохнуть.
      Примерно через полчаса с начала пути позади послышались звуки стрельбы и взрывы бомб. Оглянулся и увидел, что наш лагерь атакуют советские штурмовики. Подумал в недоумении: неужели нашему командованию не было известно, что это за «военный объект»?
      В интернете мне удалось обнаружить подробный дневник
британского участника Марша смерти. В нем изо дня в день кратко описывается пройденный британцами путь с указанием дат и населенных пунктов (http://www.wartimememories.co.uk/pow/stalag20a.html).
     Почти половина маршрута совпадает с тем, по которому гнали советских военнопленных, поэтому мне показалось разумным привести текст этого дневника в моем малоквалифицированном переводе, сопроводив его необходимыми комментариями.
«Here is a transcibed account of my Father in Law's diary of the forced march from Stalag XXa to Germany from January to April 1945. Charlie died in 2002 and his diary only came to light shortly before his death. Like so many he never spoke of his experiences as a prisoner of war but was heartened to rediscover his diary.»
       (Это подробный дневник моего отца, рассказывающий о принудительном марше от лагеря военнопленных XX-А в Германию с января до апреля 1945. Чарли умер в 2002, и его дневник был обнаружен только незадолго до смерти. Как и многие, он никогда не говорил об этих событиях как военнопленный, но был заинтересован в том, чтобы обнародовать его содержание.)

     Дневник Чарльза Редрупа от 1-ого Января 1945 до репатриации 22-ого апреля 1945.

     Дневник начат 1 января 1945 г. почти за три недели до начала марша. Однако, мне показалось полезным привести и эти строки, поскольку они рельефно характеризуют быт наших союзников.

     Итак, слово Чарльзу Редрупу.

    Понедельник 1 января 1945. Провел большую часть дня в чтении в кровати. Написал письма маме и Джоан.
     Вторник 2 января. Постригся сегодня.
     Среда 3 января. Видел доктора, он должен зайти снова.
     Четверг 4 января. Проводил парней, подлежавших репатриации в Англию через Красный крест. Счастливчики! Канадцы, 30 лет.
     Пятница 5 января. Сегодня вымылся.
     Суббота 6 января. Бездельничал.
     Воскресенье 7 января. Принял ванну. Написал открытку г-ну Тернеру.
     Понедельник 8 января. Выстирал воротники моих двух курток.
     Вторник 9 января. Видел доктора снова сегодня. Получил другую неделю внутренней работы.
     Среда 10 января. Встретил сегодня Эмриса Уильямса, который три года тому назад находился в нашей комнате.
     Четверг 11 января. Бездельничал.
     Пятница 12 января. Весь день шел снег, и очень трудно ходить.
     Суббота 13 января. Ginger started to have his teeth out today and had to go in dark.

     (Д.Л. Не смог перевести эту фразу)
    Воскресенье 14 января. Принял ванну этим утром. Написал письмо маме.
     Понедельник 15 января. Помылся.
     Вторник 16 января. Видел доктора этим утром и получил направление на легкую работу до ночи пятницы.
     Среда 17 января. Утром отправился выполнять легкую работу.
     Четверг 18 января. Я должен был выйти сегодня с рабочей командой. Обо всех рабочих вспомнили в обеденное время, кроме работавших в лагере. Все заключенные должны построиться за лагерем. Проблема: 25 групп должны быть готовы к движению в течение часа после распоряжения.
     Пятница 19 января. Все еще продолжается построение. Воздушные налеты весь день. Основная проблема - Красный Крест.

     (Д.Л. Непонятно, в чем проблема Красного креста. Предполагаю – отсутствия связи с его представителем в лагере.)
    Суббота 20 января. В 3:00 и начали эвакуацию. Шли весь день, и почти всю ночь в открытой местности Было слишком холодно, чтобы спать. Мы жгли костры всю ночь, чтобы согреться. Получили хлеб по ¾ буханки.
Воскресенье 21 января. Мы снова в пути с 6:00. Мы прошли через Bromberg (Быдгошь) и провели ночь на старой фабрике. Нам удалось хорошо выспаться сегодня к вечеру.

    (Д.Л. Мы прошли по тому же пути, что и союзники, хотя они вышли из лагеря значительно позже нас. Однако, им выдали по ¾ буханки хлеба, мы же не получили ничего.
Ночевали, как и они, в цеху старого завода. Это был первый и последний случай ночевки в теплом помещении.
Несмотря на голод и усталость, я осмотрел цех. Меня удивило, что расставленные в цеху токарные станки были устаревшими, значительно уступавшими по своим возможностям тем (ДИП-200), которые стояли на 16-м заводе в Казани. К тому же они были оснащены ременными приводами от трансмиссии, в то время, как у нас уже были индивидуальные электроприводы к каждому станку.
Утром, когда нас выгнали наружу на построение, я увидел сидящих группами у костров наших союзников, что-то готовящих себе на завтрак. У них еще были запасы продуктов из пакетов Красного креста.)

    Понедельник 22января. В движении снова, все болит. Мы спали ночью в ферме, таким образом, я начал доить коров.)
    (Д.Л. Нас также загнали на ночь в большой амбар, наполненный соломой. Всю ночь, голодные пленники шуршали ею в поисках колосьев с не выпавшими при молотьбе зернами пшеницы.)
    Вторник 23 января. При пробуждении этим утром оказалось, что все наши охранники ушли, и русские тоже здесь. Мы забрались в пустой дом, таким образом, я теперь в порядке! Немцы возвратились в 16:00. Отправились в путь, минуя Vandeburger.
    (Д.Л. Находясь в запертом амбаре, мы не знали, ушли ли наши конвоиры вместе с британскими. Если бы знали, то большинство из нас бы разбежались.)
    Среда 24 января. Остановились один раз после Vandeburger.
     Четверг 25января. Отправились этим утром и остановились в Flatow. Получили по 1/3 буханки хлеба.

    (Д.Л. Нам тоже выдали по куску хлеба, но не по 1/3 буханки, как союзникам, а лишь грамм по 200….)
    Пятница 26 января. Прошли слева от Flatow 1000 м и шли всю ночь.
    (Д.Л. Эта ночь очень запомнилась не только страшной усталостью, но и тем, что нас гнали по правой стороне дороги, а слева немцы устанавливали противотанковые мины. Очевидно фронт был совсем недалеко.)
    Суббота 27 января. Мы теперь отдыхаем в церкви в Якове. Вышли в 3:00 по направлению к Bankenbrugge и остановился на ферме.
     Воскресенье 28 января. Весь день находились на ферме приблизительно в половине пути до Bankenbrugge.
     Понедельник 29 января. Мы снова в пути с 8:00. Остановились на ночь в лагере чиновников(?) в Bankenbrugge. Получили по 3/4 буханки хлеба.

    (Д.Л. Нас, вероятно, гнали по другой дороге, в городок мы не заходили, а ночевали в деревенском амбаре. Хлеба нам не предложили, и мы начали искать способы утоления голода. Оказалось, что толстый слой пыли на полу амбара скрывает много полезного. Если набрать в ладонь побольше пыли пересыпать ее из ладони в ладонь «ручейком», обдувая, то останется несколько зерен пшеницы, гороха и даже морковка или плод турнепса, по вкусу похожий на репу.)
    Вторник 30 января. Вышли в 7:30. и остановились в больших немецких бараках в Grosse Varn Linde. Получили больше еды, чем мы могли съесть! Мешки с картошкой и по 2 батона на человека.
    (Д.Л. Не припомню такого пира! Нас по-прежнему загнали на ночь в амбар и выдали по небольшому кусочку хлеба.)
    Среда 31 января. Мы вышли в 5:00 и быстро пришли в Bon Walde. Но пришлось вернуться назад на 5 километров для получения     разрешения на постой.
     Четверг 1 февраля. Снова в пути с 8:30, остановились на ферме рядом с Bad Polgin .
     Пятница 2 февраля. Мы все еще на той же самой ферме. Оставались здесь весь день.
     Суббота 3 февраля. Шли около 6 километров до Schivelbein. Остановились на ферме. Мы должны теперь еще и нести наши вещи, так как дорога для саней непроходима.

    (Д.Л. Оказывается, до сих пор личные вещи британцев везли на санях!)
    Воскресенье 4 февраля. Снова в пути. Получили по 1/2 ломтя хлеба в Schivelbein. Остановились на ферме в Sturgardt.
     Понедельник 5 февраля. Снова в пути, остановились на ферме в 6 километров до Plame.
     Вторник 6 февраля. Мы теперь отдыхаем на той же самой ферме.
     Среда 7 февраля. Снова в пути. Прошли приблизительно 15 км).
     Четверг 8 февраля. Прошли приблизительно 25 км и остановились в 6 км перед Wolbin. Был ночью большой воздушный налет. Наши постели(?) качались.
     Пятница 9 февраля. Мы остановились сегодня вечером в морских бараках в Misroy, получили гороховый суп. Был солнечный день.

    (Д.Л. Нас по-прежнему загоняют на ночь в деревенские амбары. О гороховом супе можно было лишь мечтать.)
    Суббота 10 февраля. Мы пересекли реку на пароме в Sweinemünde.)
    (Д.Л. Теперь – Свиноуйсце. Мы перешли эту реку по понтонному мосту).
    Воскресенье 11 февраля. Остановились сегодня на ферме около Usedone после 25 км.
     Понедельник 12 февраля. Крайне нужен отдых. Парни находятся в очень плохом состоянии.
     Вторник 13 февраля. Прошли18 км.
     Среда 14 февраля. Мы остановились сегодня вечером около Jarmin после 18 км пути.
     Четверг 15 февраля. Мы остановились на ферме около Pemmin, где была проблема с несколькими мешками картошки..
      Пятница 16 февраля. Мы пришли в небольшую деревне, Wagum. Нам не обещали хорошего отдоха.
     Суббота 17 февраля Мы сейчас отдыхаем. Получили по полной чашке супа и хлеба на 10 человек.. вопрос с картофелем.
     Воскресенье 18 февраля. Все еще отдыхаем. Суп и картошка. 2 буханки хлеба на 5 чел. У нас больше нет чая. Я начинаю чувствовать себя немного слабым.
     Понедельник 19 февраля. Все еще здесь.
     Вторник 20 февраля Мы здесь уже четыре дня. Сегодня получили по половине буханки, 4 чашки супа, и немного вареной картошки. Не жгли костров в течение двух недель.
     Среда 21 февраля. Снова в.пути. Через 15 километров и остановились в 6 км от города Malchin.
     Четверг, 22 Февраля . Прошли сегодня 18 км через город Tetenow, остановились только за его пределами.
     Пятница 23 февраля. Снова в пути, остановился в непосредственной близости от города Gustnow. Прошли 20 км.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Д.Л. После Schweinemūnde наши пути разошлись. Нас погнали в направлении Schneidemūhle – Greifswald, а британских союзников значительно южнее. Городки Teterow и Gustnow запомнились только по дорожным указателям.
Далее я пропускаю часть дневника: названия мест мне незнакомы, а упоминаемые события похожи один день – на другой. Остановлюсь лишь на тех днях, когда британцев освободили американские войска.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Пятница 29 марта Сейчас мы ждем на ферме, пока мы не привели себя в порядок, а затем собирается жить на сахарном заводе.        Получили по 2 куска хлеба и по половине миски жидкого супа. Еда почти как для свиней.
     Суббота 30 марта. Еще ждем. Подбитый американский самолет приземлился рядом вчера. Экипаж взят в плен.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Среда 10 апреля. Мы услышали, что поблизости американские танки.. Охранники в панике. 81 день в пути. Около 690 км Все сказано.
     Четверг 11 апреля Магдебург. Ummendorf в 30 км. Как только танки прошли мимо, они выбросили нам сигареты и еду. Мы переживаем    теперь самое замечательное время! Величайший день в моей жизни! Охранники ушли ночью, в 11 часов утра пришли американцы и выпустили нас. [Американские 9 и 2 дивизии]. Теперь у нас есть курево, и мы как лорды.
     Пятница 12 апреля Были в селе сегодня, получили яйца и другие продукты. 96 яиц и 8 фунтов сливочного масла.
     Суббота 13 апреля. Получил новую пару обуви. Транспорт пришел в 2 часа дня и забрал нас для отправки в сборный лагерь. Я получил фотографию, сделанную сегодня.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     21-го апреля воскресенье. Нас только что накормили кроликом с картошкой и соусом. Это было грандиозно!. 6 вечера. Я сейчас на самолете по дороге домой. Приземлились в 10 вечера. Только что принял ванну и пишу это в постели.
. . . .
      Так завершилась эпопея британских союзников.
      Несколько озадачивает следующее:
      В начале поста в приведенном отрывке из воспоминаний Make Believe говорится о почти 400 погибших в пути «парней». В дневнике же о погибших не упоминается ничего. Я не могу себе представить, что я, если бы вел ежедневные записи событий, не рассказал хотя бы о нескольких случаях гибели своих спутников!
     И хотелось бы понять: куда их все-таки гнали немцы? На встречу с американцами?
И еще: освобождение и домой! Никаких тебе фильтрационных лагерей и продолжения армейской службы!
      О завершении нашей эпопеи – в следующем посте.