?

Log in

No account? Create an account
Это тоже я

lomonosov

Дмитрий Б. Ломоносов


Стройбат, 1947 год. Первый отпуск.
Это тоже я
lomonosov
          Военно-строительные батальоны (91 Отдельный дорожно-строительный и 97 Отдельный мостостроительный), в которых я служил после фильтрационного лагеря в качестве писаря, электросварщика, диспетчера, техника по учету, в общем, «куда пошлют», переданы из военного ведомства в Главнефтегазстрой при Совете Министров СССР. Положение наше – и рядовых и офицеров батальонов стало каким-то неопределенным: с одной стороны, мы – военнослужащие, подчиняемся военным уставам, несем караульную службу и выполняем обязанности военных строителей. С другой стороны, нам, как гражданским лицам, выдали продовольственные карточки, стали платить зарплату. Все, ранее бесплатное армейское обслуживание стало платным. Наряду с тяготами воинских обязанностей, заботы о пропитании и бытовых потребностях стали почти непреодолимыми. Наше обмундирование, полученное еще в декабре 1945 года по прибытию в части, уже тогда изрядно поношенное («ХБ БУ» - записано в «арматурной карте», т.е., хлопчато-бумажное, бывшее в употреблении), настолько истлело, что заплатки не держались на ткани. На ногах – разбитые дырявые башмаки с обмотками.
          Жалкий вид представлял собой строй роты на утренней поверке: в грязной заплатанной, когда-то форменной одежде, в которой за отсутствием спецодежды ходили на работы, мы больше были похожи на заключенных, чем на солдат.
          Мне, как и многим рядовым солдатам, положили минимальную из существовавших ставок – 360 рублей (250 + 110 «хлебная надбавка»).
          В голодные первые послевоенные годы прожить на 360 рублей в месяц было невозможно. Однако, в Закавказье в его субтропическом климате, особенно вблизи устья Куры, изобиловавшей рыбой, существовать было несравненно легче, чем в остальной части страны и, тем не менее, денег хватало лишь на нищенское полуголодное существование.
          И тут передо мной встала неотложная проблема: освобождена из заключения моя мать, арестованная в 1937 году по абсурдному обвинению (в прошлом – активная революционерка, она при царизме провела 6 лет в Рижской каторжной тюрьме и затем 5 лет в ссылке в Канском уезде Енисейской губернии, откуда смогла уехать лишь после февральской революции). Ранее в ожидании освобождения (срок заключения давно прошел) я и ее друзья по совместной революционной деятельности, уцелевшие в ходе многолетних репрессий, планировали, что она приедет ко мне в Закавказье, куда уже приехали семьи некоторых моих сослуживцев из голодающих Украины и некоторых областей России. Устроиться с жильем и найти какую-нибудь работу здесь было возможно. Но выяснилось, что ее не отпустили, а отправили на жительство в глухую деревню Кыштовку, севернее Новосибирска. Она оказалась там больная без жилья и средств к существованию. Надо было ее оттуда как-то вытаскивать. Положение казалось безвыходным.
          Ее друзья по царской каторге и ссылке взяли на себя невероятно трудную задачу: снабдить меня средствами на поездку. Я до сих пор не перестаю удивляться и восхищаться необыкновенной отзывчивостью и даже героизмом этих людей. Калерия Васильевна Калмыкова - бывшая царская политкаторжанка жила на пенсию, Мария Викторовна Нестерова - врач, на ее иждивении были дочь-студентка и сын. Они отнюдь не благоденствовали при карточной системе и грошовых доходах, однако настояли на моем приезде в Москву с тем, чтобы затем отправить меня в поездку за мамой.
          В переписке с ними созрел такой план.
          Мне следовало приехать в Москву, откуда на собранные ими средства, отправиться в Кыштовку, и затем уже вместе с мамой вернуться в Сальяны.
          Естественно, никаких «накоплений» у меня не было.
          И вот в июле 1947 года, собрав сколько удалось, денег в долг у соратников, в основном у шоферов, имевших приличные «левые» заработки (слава Богу, у меня всегда были очень хорошие с ними отношения), получив двухнедельный отпуск и обменяв свои продовольственные карточки на «рейсовые», я отправился в дорогу.
          Добраться до Баку на попутном грузовике, что я и раньше несколько раз проделывал, не составляло труда. Но площадь перед вокзалом была заполнена людьми, тщетно пытавшимися купить билеты, простаивая в многодневных очередях.
          Потолкавшись здесь целый день, я понял, что потрачу весь свой двухнедельный отпуск, так и не вырвавшись из Баку. Вместе с группой военных – солдат и младших офицеров, объединенных общей проблемой отъезда, мы «атаковали» военного коменданта вокзала, но тот лишь беспомощно разводил руками. Наконец, он добился того, что офицерам и солдатам-фронтовикам, имевшим орденские книжки, продали бланки билетов, на которых не были указаны ни номер поезда, ни номера вагонов и мест. Предполагалось, что где-то на промежуточных станциях эти билеты удастся закомпостировать. Я же, не считавшийся фронтовиком и, тем более, не имевшим орденской книжки, просто присоединился к компании этих «счастливцев», с которыми успел перезнакомиться в процессе толкотни на вокзальной площади.
          Несмотря на шумные протесты проводников, мы ворвались в вагоны очередного отходящего поезда и разместились в тамбурах, междувагонных переходах и на подножках.
          Вскоре многим офицерам и солдатам-фронтовикам из нашей группы, удалось закомпостировать с помощью проводников свои билеты, заняв места, освобождавшиеся по ходу поезда. Я же, так и провел в дороге пять дней, увертываясь от назойливых проводников и контролеров, проводя ночи то в тамбурах, а то и на ступеньках вагонов.
          Наконец, за окнами вагонов и дверями тамбуров замелькали знакомые с детства подмосковные дачные деревянные домики в просветах сосновых лесов и перелесков.
          Поезд подходил к Москве.
          Вот и Казанский вокзал.
          Я прошел через знакомую площадь на Ярославский вокзал и, прежде чем купить пригородный билет до Лосиноостровской, где жила Мария Викторовна Нестерова, направился в вокзальный туалет, чтобы умыться после такой тяжелой дороги. Нужно сказать, что вид у меня был довольно подозрительный. Испачканные сажей лицо и руки (поезда ходили с паровозной тягой, сопровождаемые клубами дыма), грязная, давно нестиранная и еще более выпачканная лежанием на грязных полах вагонных тамбуров, солдатская форма…. Это привлекло ко мне внимание какого-то «функционера» в штатском, сидевшего у входа в зал ожидания вокзала. Он потребовал предъявить документы. Взяв в руки мою солдатскую книжку и справку об отпуске, он предложил пройти с ним в служебное помещение вокзала. Здесь и произошло неожиданное приключение, оставившее по себе память на всю жизнь.
          Оказалось, что на вокзале имеется специальное отделение транспортной милиции со всеми атрибутами милицейского застенка. Меня, ничего не объяснив, поместили в камеру, где уже находились арестанты, весьма колоритного вида: карманники, воры, специализирующиеся на вагонных кражах, бандитствующие хулиганы, несколько человек, случайно оказавшихся в этой компании.
          Весь день я был в неведении. Когда меня вывели на обед (выводили по очереди), я пытался узнать, долго ли мне ждать выяснения моей личности, но безуспешно. Милиционеры, охранявшие камеру, ничего не могли объяснить, хотя обращались со мной вполне благожелательно.
          На следующее утро я обнаружил, что из моих карманов исчезли все, имевиеся у меня деньги до копейки, и я оказался в полном смысле слова нищим. Попытался апеллировать к окружающим, мои претензии вызвали только смех.
          Вскоре вызвали на допрос. В комнате за широким столом сидел следователь - молодой офицер, не помню, какого звания. В течение долгого допроса несколько раз раздавались телефонные звонки, из разговоров я понял, что он учится в каком-то ВУЗ'е заочно.
          После нескольких вопросов, касающихся моей личности, откуда, к кому и зачем я приехал, речь зашла о моем пребывании в плену (в солдатской книжке указывались предыдущие места прохождения службы, и была запись об этом). Он потребовал, чтобы я подробно рассказал о том, как я оказался в плену, обо всех тех лагерях, которые мне пришлось пройти, о режимах этих лагерей, о товарищах, с которыми мне приходилось находиться вместе. Одного допроса не хватило, чтобы все, рассказываемое мной в ответ на его вопросы записать в протокол.
          Прервав допрос, он предъявил мне написанное и потребовал расписаться на каждой странице. По легкомыслию, о котором потом очень сожалел, я подписался, не читая.
Меня вернули в камеру, и я долго не мог придти в себя от неожиданного возвращения к уже пережитому ранее. Ведь эту процедуру проверки я уже прошел в фильтрационном лагере в Торуне.
          К вечеру вызвали снова. За столом сидел уже другой следователь. Он начал все сначала. Сверяя мои ответы с записанными в протоколе данными, он обнаруживал несоответствия и уличал меня в желании «запутать следствие». Я пытался спорить, но он показывал мне подписанные мною листки, и я действительно убеждался, что там записано не то, что я на самом деле говорил.
          Я потребовал записать в протокол, что предыдущий следователь исказил мои слова, но это требование лишь вызвало улыбку. Он перешел к вопросам о том, допрашивали ли меня в ГЕСТАПО и что я сообщил на этих допросах, кого и когда я предал, защищая свою жизнь. Мое утверждение о том, что ГЕСТАПО мною не заинтересовалось и меня не допрашивали немцы, было им воспринято, как намерение скрыть правду. Допрос, сначала шедший в доброжелательном тоне, принял форму угроз с обещаниями прибегнуть к специальным методам дознания.
          Закончился допрос уже поздним вечером, завершившись предъявлением мне протокола, который на этот раз я внимательно, несмотря на возмущение следователя, прочитал и несколько записей потребовал исправить, что он сделал очень неохотно.
          На следующий день выходил на свободу один из задержанных по подозрению. Я написал записку Калерии, сообщив, где нахожусь, и что велика вероятность попасть «в места отдаленные». Попросил его отправить эту записку по почте, но он отнес ее сам. Калерия сообщила об этом Марии Викторовне, обе они были в панике.
          Допросы стали следовать один за другим и днем и ночью. Мои отказы признать факты предательства вызывали у следователей озлобление и угрозы. Чередуясь на допросах, они все время пытались поймать меня на том, что я одни и те же факты излагаю по-разному. Совали мне под нос протоколы предыдущих допросов в доказательство этого. Хуже того, я действительно стал путаться при бесконечных повторениях одного и того же.
          В качестве одного из «доказательств» того, что немцы, якобы, проявили ко мне «особое» отношение за какие-то заслуги перед ними, использовалось утверждение, что я, с моей, якобы, явно еврейской, (жидовской) мордой, был ими оставлен в живых. Пришлось им объяснить, что немцы, выявляя «жидов», в отличие от моих теперешних следователей, смотрели не на морду, а совсем на другое место, что вызвало обозленную реакцию.
          Многократные вызовы на допросы то днем, то ночью, многочасовые сидения на табуретке перед столом, за которым чередовались следователи, вольготно развалившиеся на стуле, без конца отвлекавшиеся на телефонные разговоры с неведомыми собеседниками или собеседницами то о лекциях и практических занятиях в институте, то веселых встречах и совместных попойках, многократные повторения одних и тех же вопросов и комментирование моих ответов на них…. В результате, постепенно нарастало нервное напряжение, я почти перестал спать, все время меня сотрясала нервная дрожь.
          Милиционеры, раздававшие обед (кормили один раз в день супом и пайкой хлеба) меня «утешали»: - Потерпи, еще немного помучают, посадят в вагон, тогда и отдохнешь…
          Меня сбивало с толку то, что вопросы, касавшиеся одних и тех же фактов, задавались в различной форме с присовокуплением все новых и новых не существовавших подробностей и деталей, я был вынужден каждый раз давать различные объяснения. Меня пытались поймать, (и ловили!) на противоречиях в показаниях, фиксировали это в протоколе и требовали, чтобы я подписывался под этим. Огромное напряжение требовалось, чтобы разобраться в причинах разночтений и не всегда мне это удавалось под неотрывным наблюдением допрашивающего.
          В конце концов нервное напряжение достигло высшей точки, я решил, что окончательно запутался и мне теперь не избежать путешествия по «архипелагу». Я перешел к агрессивному поведению на допросах. В ответ на оскорбления и обвинения в несовершавшемся предательстве я отвечал грубостью. И, как-то ночью, в ответ на очередной упрек в том, что я - изменник и предатель, выдавал гестаповцам патриотов Родины и не желаю в этом признаться, чтобы облегчить себе участь, я сорвался, потерял контроль над собой. Еще очень живы были в памяти дни, пережитые в плену, голод, побои и издевательства, постоянно непроходящая тоска по Родине, которая встретила меня вот таким отношением… Потеряв самообладание, я вскочил с табуретки и, схватив со стола массивный мраморный пресс-папье, занес его, размахнувшись, над головой следователя. Он умело перехватил мою руку, вывернул ее за спину, обездвижив меня, и кликнул конвойного.
          Побледнев, он, даже забыв о протоколе, отправил меня в камеру. Возвратившись, не в состоянии унять нервную дрожь, я подумал, что вот теперь уж, моя участь окончательно решена. Даже стало легче, когда вспомнил поговорку «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».
          Ночью, против обыкновения, меня на этот раз не вызывали. Лишь поздним утром вызвали на допрос. На этот раз следователь был не один, рядом с ним сидел еще один пожилой суровый человек в гражданской одежде, но с явно военной выправкой.
          -Это помощник военного прокурора, сказал следователь, в его присутствии ты подтверждаешь данные тобой показания?
          - Подтверждаю, сказал я, подумав, что, кроме путаных объяснений, ничего обличительного в подписанных мною протоколах не было.
          И вдруг, совершенно неожиданно для меня, он объявил:
          - Теперь, забирай свои шмотки, и чтобы через минуту духа твоего здесь не было!
          - Позвольте, говорю я, у меня закончился отпуск. Дайте справку о том, что Вы задержали меня здесь на неделю.
          - Никаких справок! Нужно будет, пусть обращаются в местное отделение КГБ. Там все будет известно.
          Сунули мне в руки пропуск на выход, вернули мою солдатскую книжку со справкой об отпуске и предложили забрать свой чемоданчик в камере хранения при милицейском застенке. Взял его, открыл и обнаружил, что из его скудного содержания исчез бушлат «БУ» и что-то еще, уже не помню, что именно.
          Так неожиданно я вышел на свободу «униженный, оскорбленный и обобранный».
          Милиционер, открывший мне дверь на выход, сказал: «Радуйся, что вышел на волю, барахло - дело наживное.

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

С Новым Годом!
Это тоже я
lomonosov

Милостивые государыни и милостивые гоудари!

Уважаемые интернет-собеседники, посетители моего блога и читатели моих опусов!

Поздравляю вас с наступающим традиционным праздником Нового Года! Искренне желаю вам счастья, здоровья, успехов и благополучия!

Прошедший год, увы, уходит в историю нашей страны, как год катастрофы: действиями нашего самодержца-лидера Россия оказалась в конфронтации со всем цивилизованным миром, Украина превратилась во враждебное государство.

Парламент, как орган представительной власти, превратился в средство проведения в жизнь откровенно глупых законов, вроде закона об инстранных агентах. Правоохранительные органы превращены в инструменты судебно-полицейского преследования инакомыслящих и оппонентов власти. Продолжается падение промышленного производства, бегут из России капитал и мозги. Вслед за снижением мировых цен на углеволоролы падает уровень благосостояния народа.

И все же, тлеет в душе моей искорка надежды! Нарастает понимание того, что дальнейшее следование по накатанной колее заведет старну в полный тупик, и решительное реформирование государственного устройства становится необходимым и неизбежным.

И в наступающем 2015 году нас ожидают изменения к лушему будущему.

С надеждой на это, дорогие друзья!


Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
  • Вс, 16:18: Владивостокский рыжий кот популярен почти как сам....
Tags:

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

Мои твиты
Это тоже я
lomonosov
Tags:

Стройбат. Продолжение.
Это тоже я
lomonosov
Караманлы, Нефте-Чала.

         В конце 1946 года, когда я уже вернулся в Сальяны, произошли непонятные изменения в организации системы военно-строительных частей. Военно-строительные батальоны оказались переданными во вновь образованное Азербайджанское Территориальное строительное управление, подчиненное гражданскому ведомству - Главнефтегазстрою при Совете Министров СССР (к тому времени наркоматы уже были преобразованы в министерства). Нам объявили, что отныне мы, оставаясь по-прежнему военнослужащими в составе рот и батальонов в подчинении прежним командирам, переводимся на «саомобеспечение»: нам будут установлена заработная плала в соответствии с занимаемыми должностями (без вычета налогов) и выданы продовольственные карточки.
         С одной стороны, эта реорганизация казалась полезной. Несмотря на сохранившуюся военную субординацию, мы фактически превращались в гражданских лиц с отменой ежедневных поверок, нарядов, пения гимна перед отходом ко сну и прочих атрибутов военной службы. Но, с другой стороны, пропала надежда на давно ожидавшееся переобмундирование. Выданная нам при поступлении из фильтрационных лагерей временно военная форма «хб/бу» (хлопчато-бумажная бывшая в употреблении) настолько износилась, что частично превратилась в лохмотья.
         Итак, если довериться памяти, которая иногда подводит, с января 1947 года узнал я, что «аттестован» как «дорожный рабочий» с окладом 360 рублей (250 + «хлебная надбавка»). Термин «хлебная надбавка» ныне забыт, даже не отыскивается в Яндексе, поэтому для интересующихся историей поясню.
         Во время войны и сразу после ее завершения цены на «пайковые» продукты, продаваемые по карточкам, сохранялись на довоенном уровне. Появились, правда, коммерческие магазины и рестораны, где цены в разы а то и в десятки раз превышали пайковые.
         В сентябре 1946 года розничные цены были значительно повышены, а для компенсации мало- и среднеоплачиваемым слоям населения установлены надбавки к заработной плате в размерах: при зарплате менее 600 – 110 руб, менее 700 – 90, менее 1200 – 80 и 1200 – 60. К зарплатам свыше 1200 руб надбавка не начислялась. Первое время в ведомостях на выплату зарплаты эта «хлебная» надбавка помещалась в отдельной графе.
         Итак, с января 1947 года нас сняли с довольствия, выдали продовольственные карточки и стали платить зарплату, как вольонаемным, хотя мы по-прежнему считались военными, имели не паспорта, а солдатские книжки, сохранялись военные звания и вся военная организация быта, при этом, из зарплаты не удерживались налоги, как у военнослужащих. Установленный мне оклад 360 рублей был наименьшим из всех существовавших тогда ставок заработной платы. Стало очень голодно, так как двухнедельной зарплаты не хватало и на неделю. Выручало то, что была баснословно дешевой рыба. Рядом - кишащая рыбой Кура, где без особых трудов можно было выловить огромного сома. На рынке торговали севрюгой и осетриной, совсем по дешевке - чистяковыми сортами - сазаном и лещом, когда наступал ход миноги, она шла по реке сплошной массой, ее можно было черпать ведрами. Несмотря на свой непривычный змееобразный облик, рыба эта необыкновенно вкусна. Ее нужно жарить, все время сливая жир, оставшиеся жареные кусочки не пахнут рыбой. Очень ценилась рыба, внешне похожая на судака, которая, как говорили не водится нигде, кроме Куры. Это - Кутум, или как звучит на местном наречии - Хашам. Даже пословица есть у местных жителей: «кто голову Хашама съест, обязательно сюда вернется».
          В условиях казарменной жизни хранить продукты, приобретаемые по карточкам, было негде, и приходилось сдавать карточки в столовую в обмен на талоны, по которым можно было трижды в день питаться блюдами весьма сомнительного качества.
          Через некоторое время меня перевели в местечко Караманлы, на строящейся дороге к Нефте-Чала, в 20 километрах от города Сальяны. Здесь была база механизации - трактора, автогрейдеры, прицепные грейдеры, бульдозеры, ремонтная мастерская и склад горюче-смазочных материалов. Командовал базой младший лейтенант Сушко, выслужившийся из рядовых отличный механик и слесарь, но абсолютно неграмотный. Меня и прикомандировали к нему в качестве «грамотея». Я ведал там учетом производимых ремонтных работ, а в дальнейшем - дорожных работ на строящемся участке дороги.
          На базе была пара лошадей и повозка. Ее мы использовали для выполнения заказов местного колхоза, за что получали натурой - немного муки или молока. Этим несколько дополняли свое очень скудное меню.
          Здесь не было столовой, и мы приспособились готовоить себе нехитрую еду из продуктов, выдаваемых по карточкам, и рыбы. Раз-два в неделю наш добровольный «интенлант» Павло Терехов отправлялся на попутной машине в Сальяны и привозил оттуда для всех хлеб и то, что выдавали по карточкам.
          Когда строительство дороги развернулось на всем ее протяжении и близилось к завершению, нас перевели в Нефте-Чала на строительство жилого поселка и промышленных сооружений нефтедобывающего комплекса.
          Нефте-Чала – поселок городского типа, состоящий из бараков-времянок и частных домов, окруженный лесом вышек нефтеразведки, множеством действующих скважин с насосами-качалками и огромных цилиндрических резервуаров для сбора добытой нефти.
Излишками нефти, выброшенной из вводимых в действие новых скважин, были заполнены многочисенные котлованы, вырытые у вышек нефтеразведки.
На фоне такого промышленного ланлшафта на окраине Нефте-Чала вырос временный поселок нашего стройуправления из бараков общежитий, конторы, складов, производственных объектов и клуба.
          Здесь меня определили в гахраж, исполнять обязанности диспетчера. Весь день я сидел в вагончике у ворот гаража и, в обществе черной лохматой кавказской овчарки, оформлял путевые листы, собирал листки учета «ездокх» шоферов с грузами для дороги, составляя вечером дневной отчет об объеме выполненных работ и подлежащее списанию количество бензина и масел.
          Пес по кличке Дружок знал всех шоферов и работников гаража, встречал их, дружелюбно махая хвостом, и готов был разорвать на куски любого постороннего.
К тому времени я уже регулярно обменивался письмами с мамой, уже выпущенной из лагеря и насильственно отправленной на поселение в село Кыштовку Новосибирской области, Калерией и Марией Виктровной Нестеровой – друзьями мамы по царской ссылке.
           Положение мамы в Кыштовке было просто отчаянным. Не имя ни жилья, ни работы и никаких средств существования, она должна была платить Помимо хлеба насущного за угол в избах, куда ее крайне неохотно впускали.
           Привожу выдержку из ее письма Марии Викторовне, написанного уже после отмены карточек, которое дает представление о ее жизни там.

18/I-48 г.
….
Хочу надеяться, что так долго в неизвестности о всех вас не будешь меня больше держать, так как новый быт меня пока ни одним боком не затрагивает. ....(не разборчиво)... У нас начали давать хлеб в одни руки по 2 килограмма, дают и сахар (только пайщикам) по полкилограмма. Молоко стало из 8 рублей литр - 3 рубля, яйцо 3 рубля штука было раньше, теперь 1 рубль, хорошее мясо 15 рублей килограмм, масло было 120 стало 60 рублей. Мануфактура тоже появилась, говорят, дешевая, но......мимо меня. Понятно, нет денег. Незадолго до девальвации мне одна заказчица (две шторы, т.е. 6 шт. на два окна) работы, которую я кончу не раньше двух месяцев дала вперед за работу, купила 8 кг муки, вот и живу. Пропали ли деньги? Наивная, ты должно быть ни-ни себе не представляешь, как можно жить, не имея обеспеченного завтрашнего дня, зарплаты нет, пенсии нет, есть иногда грошовая работа или случайная присылка денег (в 47 году за весь год от сына 200 рублей !), а угол съедает все! Только уплатила за месяц, уж седеешь о том, как и откуда набрать на следующий месяц. Знаешь ли что значит жить без крыши? Нет, и не дай Бог этого не знать и тогда даже недругу - скверная вещь. Ты наивная, как ребенок. Здесь квартирантка рассматривается, как прислуга, как из милости, не смей дыхать, как говорит моя хозяйка. Хозяин - барин, что хочет, то делает, так говорит она, и это - правда. Хочет она, встает в два часа ночи, вытопит печку, настряпает блинов, шаньги, похлебку и ляжет снова спать. В 7 часов встает, будит мужа и сына, наедятся и в школу и на работу. И ты приноравливаешься, прислушиваешься чутко, чтобы сварить свою похлебку или состряпать лепешку. А похлебка состоит из пяти картошек (картошка стоит теперь 10 рублей ведро, а стоила 35-40 рублей) и пары костей (за кг костей я платила еще месяц тому назад 3 рубля 80 коп), а другой день затопит печку только в семь утра и все считают, что ты пользуешься дровами....а угол ! Угол - это две доски голых - постель. И вся жизнь моя проходит на этих двух досках. Но считают услуги, будто бы без меня не топили бы, без меня пол не мыли бы и пр. Плачу 70 рублей, и то велели искать квартиру, и я ищу. Будто бы продают хату и уезжают. Ищу уже 10 дней и найти не могу. Если бы я где-нибудь служила! На вопрос «где работаете?», нигде. «Чем же живете ?» Вышиваю, свои немножко помогают. «Нет, не сдаем». А после тебя идет служащая аптеки или врач-инспектор - сдают за 100 руб комнату с отоплением квартиранта.... Маленький возик дров стоит 40 рублей, керосина нет. Ну, в общем, я живу из милости, мне делают «бедной старухе одолжение». Вот, и скажи, что ты будешь вместо 70 рублей платить 7 рублей! Они выгонят на мороз без пощады ... Нет, Маруся, - зарплата не уменьшена, и заикнуться о снижении нельзя. Они говорят, они проживут без кварт. Вот задача моя, найти угол, и уж до тепла как-то дотянуть. Это не жакт и не служебная квартира. Вот я хотела бы, чтобы сын мой обеспечил мне хоть угол. Уезжая, он просил меня ехать с ним «они возьмут и выгонят тебя». Это его последние слова здесь. Он разве ничего не рассказал вам? Но я так хотела что-нибудь веселое радостное написать тебе и Калерии! Где это взять? Что ты узнала про Леонида? Как ты нашла Калерию? Работаешь ли ты сама? Пиши разборчиво. Кончаю. Пока хватит. Привет всем. Пиши до востребования.


В царской ссылке приговоренным к ней выплачивались «кормовые» из расчета 15 руб в месяц. Недостаточно для проживания в условиях сибирской действительности, но ссыльные объединялись в коммуны и совместно преодолевали трудности быта. Советские ссыльные обречены были нищенствовать и умирать….