?

Log in

No account? Create an account
Это тоже я

lomonosov

Дмитрий Б. Ломоносов


Возвращаюсь к теме Плен
Это тоже я
lomonosov

Вновь обращаюсь к военной теме.

Мой "френд" Sprachführer спрашивает:

 

Распорядок дня. Так сказать, обычный день в лагере, самый рядовой... С утра и до вечера, в подробностях, чтобы, образно говоря, можно было бы наложить на собственный день и прочувствовать.

Иерархия в лагере - среди пленных и среди администрации-охраны. Внутренние механизмы управления сообществом "лагерь военнопленных"

Очень интересна лексика. Прозвища, понятия в прямом и переносном смысле, слова со скрытими значениями, шутки...

 

Отвечая, я вновь должен оговориться тем, что мой опыт далеко не характерен: в январе 1944 года, с которого начался «мой плен», по сравнению с годами предыдущими очень многое изменилось в лучшую сторону.

Мне пришлось пройти через 7 лагерей: Лунинец, Холм, Хохенштейн, Торунь (форт 17 и № 312) и Зандбостель. И везде были свои особенности внутреннего распорядка, в основном связанные с назначением лагеря.

Лунинец – фронтовой лагерь (фронтлаг) – лазарет. Он располагался в черте города, по-моему даже вблизи от центра, в двухэтажном каменном доме, отделенном от тротуара решетчатым металлическим забором. Не было даже обычного заграждения из колючей проволоки: бежать оттуда при всем желании никто не мог, все там были с ранениями различной степени тяжести. Два русских военнопленных врача с утра и до позднего вечера ковырялись в загноившихся ранах, пользуясь примитивными инструментами. Не было у них ни обезболивающих препаратов, ни тем более средств для глубокого наркоза, из их помещения весь день раздавались крики несдерживаемой боли. По-моему, единственным лекарственным средством у них был дезинфицирующий раствор реваноль, в который обмакивали обмотанный ватой стержень для промывания ран и в котором смачивали марлевую салфетку, накладываемую на обработанную рану, после чего наматывали повязку из бумажного гофрированного бинта, впрочем, довольно прочного. Глядя на действия этих докторов, я поражался их мужеству и профессионализму.

Естественно, распорядок дня определялся ожиданием в очереди на перевязку и дважды в день раздачей пиши: утром пайка хлеба  и слегка подслащенная горячая водичка, заваренная какой-то травкой (пол-литра или по размеру банки, заменяющей котелок, если ее емкость была меньшей) и в середине дня баланда из брюквы или турнепса, с малым количеством нечищеной картошки. Помню, что изредка в баланде варились потроха, остающиеся после забоя скота, отправляемого в Германию. Тогда сверху плавали кружочки жира, и это воспринималось с восторгом, как праздничный обед.

В перерывах пленные, располагавшиеся на двухэтажных нарах, были предоставлены сами себе. Страдавшие от ран мучились сдерживая, а то и не сдерживая стоны, Более легко раненые предавались разговорам. Поскольку от фронтовых дней нас отделяло совсем мало времени, основной темой разговоров служили рассказы о только что пережитом во время последних боев.

Ежедневно по несколько раз выносили трупы умерших. Этим занимались санитары, добровольно выдвинувшиеся из числа легко раненых. Им за это выделялась вторая порция баланды. Эти же санитары выносили консервные банки, служившие для нечистот, от тех, кто лишен был самостоятельно двигаться. Вид этих «сосудов» был таков, что я предпочитал, добираться до общей выгребной уборной, прыгая на одной ноге. Тем более, что только там можно было и умыться из водопроводного крана. Лежачим же умываться не полагалось…

Общий порядок внутри соблюдался немецким фельдфебелем и назначенным им старостой также из числа легко раненых. Полицаи отсутствовали, в них не было необходимости.   

Боль от раны, впервые испытываемый «зверский» голод и само состояние вдруг оказавшегося в плену настолько сильно побуждали меня вслушиваться в собственные переживания, что я, к сожалению, не запомнил тех, кто лежал на этих нарах рядом со мной…

О пребывании в Лунинце некоторые подробности здесь: http://ldb1.narod.ru/simple4.html

Ввиду приближения линии фронта, началась эвакуация лагеря. Нас вповалку затолкали в товарные вагоны, на дно которых была постелена грязная солома и повезли в неизвестном нам направлении. Порядок транспортировки пленных достоин отдельного описания, поэтому здесь для краткости не буду об этом.

Следующий лагерь – в гор. Холм, Шталаг 319, пожалуй, самый худший из тех, что мне пришлось побывать. О нем здесь: http://ldb1.narod.ru/simple5.html Остановлюсь лишь на том, о чем спрашивает Sprachfὓhrer.

Оказавшись на нарах барака, предназначенного для больных и раненых, вынужденный пребывать в лежачем положении из-за распухшей и беспрерывно гудящей тупой болью раненой ноги, я мог видеть только соседей по нарам справа и слева от себя и наблюдать движение по проходу между стеллажами нар. Слышал я и разговоры над собой на верхнем этаже нар.

Слева от меня лежал спиной вверх с открытой раной на спине пожилой солдат. Я немного поговорил с ним, успев узнать, откуда он родом и давно ли здесь находится. К сожалению, забыл его рассказ. Ночью он начал сначала стонать, затем долго что-то шептал, называл какие-то имена, к утру затих. Я даже не сообразил, что это была агония. Сосед справа от меня, тоже раненый, кажется в руку, увидел, что он мертв, сказал, чтобы я молчал об этом, и пользуясь тем, что далее слева уже была стена барака и никто пока о мертвом не знает, мы получим за него его порции хлеба и баланды.

Так я и пролежал почти весь день рядом с трупом, получив за это кусочек хлеба и четверть котелка баланды.

Здесь также распорядок дня определялся для раненых и больных очередью к врачу и временем получения хлеба и баланды. Отмечу, что баланда здесь была значительно хуже, чем в Лунинце: первые дни я глотал ее, преодолевая тошноту.

Надо мной лежал только что прибывший из рабочей команды, трудившейся у какого-то богатого крестьянина, он сам работал в коровнике. Его напарник случайно поранил его вилами, после чего он и попал в наш барак. Он быстро с помощью соседей по нарам расправился с привезенными с собой продуктами, и ему ничего не оставалось, как многословно с мелкими подробностями повествовать о поглощении огромного количества молока и картошки и общении с русскими девицами – подневольными батрачками. Он почти не прерываясь рассказывал об этой сытой жизни, мечтая, как заживет рана, вновь вернуться туда.

Перемещаясь лишь от своего места на нарах до каморки врача, я не смог запомнить общего распорядка жизни барака и, тем более, лагеря. Только в окно видел кусок проволочного заграждения и разгуливающего вдоль него часового в каске и с винтовкой за спиной.

Под давлением приближающегося с востока фронта, нас однажды погрузили на подводы и отправили на станцию, где вновь вповалку загрузили в вагоны.

Новый этап – Восточная Пруссия, лагерь Хохенштейн (Hohenstein).

Об этом продолжу в следующем сообщении