С помощью импровизированных костылей, презентованных мне сердобольными итальянцами в бане, я стал активно передвигаться, подогнув раненую ногу, знакомился с обитателями барака, его устройством и окружающей его территорией, ограниченной проволочными заборами.
Вдоль всего среднего яруса двухэтажных нар помещалась длинная скамья, заканчивавшаяся в отсеке барака, в котором перед входом располагался стол администрации – старосты, переводчика, немецкого надзирателя и полицаев-санитаров.
После завтрака на эту скамью усаживались ожидавшие перевязки, образуя «сидячую» очередь. Приходил доктор из военнопленных – бывший фронтовой хирург, приносил с собой чемоданчик с инструментами и медикаментами и сумку с бумажными бинтами. Наливал в тазик зеленоватый дезинфекционный раствор «реваноль» и начинал прием раненых. Он терпеливо и умело обрабатывал раны и культи, невзирая на стоны и охи пациентов. Я, обычно не спешил занимать очередь, все равно нужно было как-то «убивать время», поэтому на эту процедуру уходило полдня в беседах с соседями по скамье.
Вскоре я обнаружил, что края раны начали стягиваться, а из глубины ее выпячивается красная ткань восстанавливающейся икроножной мышцы.
Продолжительные перерывы между описанными ежедневно повторяющимися событиями заполнялись довольно динамичной внутренней жизнью барака.
По проходам весь день сновали предприимчивые любители торговли, предлагая нитки, подержанные лезвия для бритвы, иголки, пуговицы, ложки, что еще может быть в солдатском имуществе? Разменной монетой служили «закурки» (щепотки) табака или части хлебной пайки. (Один раз в неделю выдавали «табак» - мелко нарубленные коренья и стволы табачных листьев. Я, некурящий, заглушая глас совести, обменивал свою пачку табака на пол пайки хлеба).
«Не торгующая» часть населения барака группировалась по интересам и землячествам, «картежники» резались в «очко», где ставкой служила та же «закурка», любители поболтать обменивалась воспоминаниями и рассказами. Поневоле в этих беседах всплывала и кулинарная тема. Вокруг того, как и из чего можно приготовить еду, часто разгорались ожесточенные споры, иногда доходившие до потасовки, пока кто либо не спохватывался и не требовал прекратить разговоры на эту болезненную тему.
Были в бараке и два «байщика» - умельцы рассказывать сказки и анекдоты. Около них всегда было много желающих послушать и, надо сказать, они были действительно мастерами народного рассказа. Персонажи их сказок выглядели очень убедительно, рассказчики умело наделяли их красочно описываемыми обликом и характером.
Для убивания времени, и я стал рассказывать прочитанное, вскоре у меня образовалась постоянная группа слушателей. Рассказывал из Джека Лондона, Жюля Верна, Герберта Уэллса, древнегреческих мифов, Шехеразады (Тысяча и одна ночь). Трилогия Жюля Верна (Дети капитана Гранта, 80000 километров под водой, Таинственный Остров) пользовалась особенным успехом, и я ее отрывками пересказывал неоднократно, не заботясь о соблюдении соответствия подлиннику, часто разбавляя содержание вымышленными эпизодами.
Меня удивляла народная предприимчивость, проявившаяся в этом замкнутом мире общения. Появились мастера-умельцы. К их числу относился и наш бригадир портной Иван Спиридонович. Его заказчиками были немцы из охраны лагеря, которые, в свою очередь, торговали с населением городка, оставляя себе комиссионные. Особым успехом пользовался профессиональный художник (он был не из нашего барака). Делая портреты по фотокарточкам, он очень хорошо зарабатывал на этом, получая за свою работу продуктами и хлебом. На продукты он выменял себе хорошую одежду, обувь, щеголял часами на обеих руках и карманными. Были в нашем бараке два плетельщика художественно оформленных корзин из цветных толстых шнуров. Ефрейтор, представлявший администрацию лагеря в нашем бараке, вместе с ними занимался плетением, он же реализовывал готовую продукцию и приобретал сырье - шерстяные шнуры.
Был мастер по изготовлению колец из серебряных монет. В СССР до 1961 года были в обращении монеты из натурального серебра, выпущенные в 1921-1922 годах. В последние годы они встречались редко, но я накопил их целую жестяную коробку из-под леденцов, которая пропала при переезде на теперешнюю нашу квартиру. В довоенное время серебряные гривенники, пятиалтынные, двугривенные и полтинники встречались очень часто. Вот из этих монет и выбивались кольца. Из интереса я добровольно и бескорыстно набивался в помощь и, казалось, овладел технологией.
В монете в центре пробивалось отверстие. Затем она насаживалась этим отверстием на металлический конусообразный стержень на его тонкий конец. Затем ее следовало, вращая, молоточком осторожно и равномерно обстукивать, постепенно продвигая к утолщенной части стержня. В конце концов, она превращалась в широкое кольцо, которое нужно было отшлифовать о шинельное сукно, посыпая золой.
Однако, эти промыслы требовали профессиональных навыков, поэтому мастера, ими обладавшие, на фоне голодного населения барака, выглядели аристократами.
Но были также примеры изготовления более простых кустарных изделий.
Из алюминиевых котелков и фляг изготавливались портсигары, на которых выцарапывались монограммы и рисунки. Для этого требовалась лишь деревянная болванка, на которую накладывался выпрямленный лист от котелка или фляги, затем выбивалась по форме болванки крышка порт-сигара и полировалась золой. Наиболее трудным здесь было изготовление петель и застежек. Для стержней применялись кусочки стальной проволоки от ограды, а заклепками служили куски алюминиевого кабеля.
Из лоскутов шинелей, одеял и армейских полушубков самодеятельные сапожники мастерили тапки и шлепанцы, но это тоже требовало профессиональных навыков.
Еще более простым делом было изготовление примитивных игрушек.
Две дощечки скреплялись шарнирно так, чтобы они могли скользить одна над другой. Верхняя дощечка в середине имела утолщение, представлявшее собой наковальню. По краям на также шарнирно прикрепленных вертикально планках размещались фигурки кузнеца и медведя, держащих молоты. При перемещении дощечек кузнец и медведь-молотобоец поочередно ударяли по наковальне.
Еще более простой в изготовлении была игрушка «курятник». На круглой фанерке пробивались три отверстия, в них пропускались бечевки, внизу (под фанеркой) они связывались, и к ним прикреплялся грузик, вырезанный из деревяшки в виде капли. Над фанеркой к бечевкам прикреплялись фигурки кур, вырезанные так, чтобы они при наклоне ударялись клювами о «землю». Если фанерку с фигурками, держа горизонтально, вращать так, чтобы грузик описывал круг, фигурки кур будут «клевать».
Столь примитивные и грубо выполненные игрушки, однако, пользовались спросом, и посредники – солдаты охраны охотно их реализовывали в обмен на продукты (куски хлеба и вареные картофель и овощи).
К сожалению, я не унаследовал от отца его природную мастеровитость, и даже столь простые предметы у меня не получались. К тому же, для организации такого производства требовался «начальный капитал» - сырье и инструмент. Выделить из своего лагерного пайка доли, необходимые для их приобретения, не будучи уверенным в последующей окупаемости, я не решался.
Мастера-умельцы не испытывали голода, получая достаточное вознаграждение за свои труды. Остальным, в том числе и мне, оставалось довольствоваться немецким пайком. Мучительное чувство постоянного голода не оставляло.
Не все, однако, воспринимают голод одинаково. Были и такие, что теряли контроль над собой, пожирали очистки от картофеля, варившегося в баланде, и постепенно превращались в «доходяг».
Я же старался отвлечься разговорами с товарищами.
От тех, кто попал в плен с начала войны, а таких оставалось очень немного, я узнал, что лагерь, подобный этому, санаторий, по сравнению с тем, что было в первые годы, когда немцы для миллионов, сразу оказавшихся в плену, огораживали проволокой открытые пространства и загоняли туда толпы безоружных, голодных и отчаявшихся людей, оставляя их умирать там от голода, холода и болезней.
Так я узнал от очевидцев об особенно прославившихся лагерях: Уманской яме и Саласпилсе. В то же время, в лагерях, расположенных на Украине, бывали случаи, когда немцы отпускали или отдавали за выкуп пленных приходящим к лагерю женщинам, если те заявляли, что это - их мужья. Некоторые, освободившиеся таким образом, дожили в семьях до прихода наших войск и были вторично мобилизованы.
Верхом удачи считалось «попасть к "бауэру", т.е. в работники к немецкому помещику. Там, хоть и приходилось трудиться в положении раба, зато кормили хорошо. Бауэр понимал: не накормить - не будет толку в работе.
Рассказывали о случаях, когда работавший у "бауэра" пленный становился чуть ли не членом семьи - заменяя хозяйке поместья воевавшего где-то или погибшего мужа.
Среди военнопленных большинство были крестьяне. Они охотно рассказывали, а я с интересом слушал их рассказы о сельской колхозной и доколхозной жизни.
Много было выходцев из Средней Азии. Они собирались в группы, о чем-то сосредоточенно шептались. Периодически кто-то из них издавал возглас, подчиняясь которому они принимали одинаковые позы: ноги под себя, ладони перед лицом, как раскрытая книга, затем, как по команде, проводят себя ладонями по лицу, как бы умываясь.
Мой сосед таджик рассказывал о своих мусульманских обычаях, о природе и полевых работах, о диковинных фруктах, произраставших на его родине. В общем, отношения между всеми членами барачного коллектива были вполне дружелюбными, не помню серьезных разборок, неизбежных в совместном проживании больших групп людей. Единственное, что запомнилось в этом отношении - это жестокие расправы с уличенными в кражах. Пойманного с поличным воришку избивали с особой жестокостью и, если бы не вмешательство немецкого ефрейтора, то и до смерти.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.2){kind=small}
